Привет и славному городу Woodbridge от фанов McLAREN

 ➥
 ➥
следующая статья >>

 

Формула-1. История главной автогонки мира и ее руководителя Берни Экклстоуна

За последние 36 лет Берни Экклстоун превратил «Формулу-1» из состязания энтузиастов в одно из популярнейших зрелищ на планете. Его часто называют жестоким, беспощадным и хитрым руководителем. Его жизненный путь усеян скандалами и обвинениями. Как ему удалось добиться такого головокружительного успеха? Каковы его принципы и управленческое кредо? Читайте эту книгу, и вы узнаете все о бизнесе на высоких скоростях и об истории одного из самых ярких предпринимателей в мире.
За долгие месяцы работы над книгой автор, известный журналист Том Бауэр, имел возможность тесно общаться с самим Экклстоуном, его друзьями и почти всем руководством «Формулы-1». Ему удалось очень глубоко вникнуть в жизнь самого успешного предпринимателя Великобритании.
«Я не ангел», – с улыбкой отвечал на вопросы о себе Экклстоун.
Книга для широкого круга читателей.



Том Бауэр
Формула-1
История главной автогонки мира и ее руководителя Берни Экклстоуна

Посвящается Лео и Бену

Благодарности

Вдохновитель этой книги пожелал остаться неизвестным. Он занимает важный пост в «Формуле-1» и несколько лет требовал от меня разоблачить непорядочность Берни Экклстоуна. Экклстоуна часто называли жестоким, беспощадным и хитрым, а его жизненный путь усеян скандалами, обвинениями во взятках и надувательстве. Правда ли это? В конце 2009 года Джон Блум организовал нам с Берни встречу в Найтсбридже, и тогда на предложение сотрудничать я ответил, что в книгу обязательно войдут его дурные поступки и мнения его критиков.
– Том, я не ангел, – с улыбкой ответил Экклстоун.
За долгие месяцы работы над книгой я имел возможность тесно общаться с самим Экклстоуном, его друзьями и почти всем руководством «Формулы-1». Многие спрашивали его:
– Что говорить?
А он всегда отвечал:
– Правду. Обо мне не беспокойтесь.
В результате мне удалось очень глубоко вникнуть в жизнь самого успешного предпринимателя Великобритании.
Многие люди помогали мне рисовать его портрет, и почти все просили не упоминать их имен. Из оставшихся я хотел бы выразить благодарность Пино Алливеи, Джону Блейку, Херби Блашу, Мишелю Боэри, Флавио Бриаторе, Алеардо Буцци, Алистеру Колдуэллу, Джону Кумбу, Дону Коксу, Рону Деннису, Патрику Дюффелеру, Эду Горману, Герхарду Грибковски, Кате Хайм, Алану Хенри, Деймону Хиллу, Джону Хогану, Джону Хауэетту, Джонни Хамфрису, Александре Иррганг, Энни Лодж, Эдди Джордану, Стефано Лаи, Скотту Ланфере, Ники Лауде, Терри Ловеллу, Джону Макэвою, Патрику Макнелли, Луке Монтеземоло, Максу Мосли, Гордону Мюррею, Джону О’Коннору, Адаму Парру, Марко Пиччинини, Нельсону Пике-старшему, Брайану Пауэрсу, Стюарту Принглу, Тони Парнеллу, Бернарду Рею, Питеру Риксу, Тамашу Рохоньи, Тому Рубитону, Робин Сондерс, Джо Саварду, Тони Скотт-Эндрюсу, Монти Шэдоу, Рону Шоу, Брайану Шеферду, Джеки Стюарту, Рэйчел Сильвестр, Вальтеру Тома, Элис Томпсон, Тауне Тан, Тому Уокиншоу, Дэвиду Уорду, Питеру Уорру, Ричарду Уильямсу, Фрэнку Уильямсу, Ричарду Вудсу, Аллану Вудварду и Джону Янгу.
Мне очень помогли сотрудники компаний Экклстоуна, а именно Люси Хибберд, Энрика Маренги, Паскуале Латтунедду, Росс Мерсер, Майк Лоусон и в особенности Саша Вудвард-Хилл.
Я, как всегда, благодарен за неоценимую помощь Дэвиду Хуперу, который занимался юридическими вопросами, и Джонатану Ллойду из «Кертис Браун» за трогательную поддержку. Я многим обязан Джулиану Лузу из издательства «Фабер энд Фабер» – он отважно носился с моей идеей, когда весь Лондон топтался в нерешительности, – а также искренне благодарю Кейт Мюррей-Браун и Полу Тернер за вдумчивую редакторскую правку.
Отдельно хотел бы поблагодарить Дэвида Корнуэлла, чье понимание человеческой натуры оказалось просто бесценным, и мою жену Веронику – ради нее горит пламя.
Наконец, спасибо и самому Берни Экклстоуну. До нашей встречи он думал: «Я сам разберусь в собственной жизни и ничего не хочу о ней знать». Однако шли месяцы, и он как-то заметил: «Жду не дождусь твоей книги. Любопытно, чего же я достиг в жизни». Для него это игра, а от себя скажу: было весело. Ужасно хочется понять, каким ему видится исход. Сорвал ли Экклстоун джекпот? Остался ли при своих? А может, все проиграл?

Сокращения

АСЕА (ACEA – Association des Constructeurs Européens d’Automobiles) – Ассоциация европейских автопроизводителей.
СБА (BRDC – British Racing Drivers Club) – Союз британских автогонщиков.
ЕВС (EBU – European Broadcasting Union) – Европейский вещательный союз.
ФИА (FIA – Fédération Internationale de l’Automobile) – Международная автомобильная федерация. Организация, в управлении которой находится весь автоспорт. Ее дочерняя структура ФИСА (FISA – Fédération Internationale du Sport Automobile) ведала «Формулой-1» до своего роспуска в 1993 году. В этой книге везде используется аббревиатура ФИА.
ФОПА (FOPA – Formula One Promotions Administration) – «Формула-уан промоушнс администрэйшн» – компания Экклстоуна, получившая свое название в 1989 году. До того (с 1977 года) она называлась «Моторрэйсинг девелопментс (интернешнл) лтд».
ФОКА (F1CA, с 1974 года FOCA – Formula One Constructors’ Associations) – Ассоциация конструкторов «Формулы-1». Объединение британских команд, созданное в 1963 году Колином Чепменом, чтобы совместно нести расходы по доставке машин на гонки.
ФОХ (FOH – Formula One Holdings) – «Формула-уан холдингс».
ФОА (FOA – Formula One Administration Ltd) – «Формула-уан администрейшн лимитед».
ФОМ (FOM – Formula One Management) – «Формула-уан менеджмент», ранее «Петара».
ФОТА (FOTA – Formula One Team Association) – Ассоциация команд «Формулы-1».
ГПЧМ (GPWC – Grand Prix World Championship) – «Гран-при чемпионат мира».
АПГ (GPMA – Grand Prix Manufacturers Association) – Ассоциация производителей Гран-при.
УЧР (WCR – World Championship Racing) – «Уорлд чемпионшип рейсинг», группа, отколовшаяся от ФОКА.

1
Монако. Воскресенье, 16 мая 2010 года

– Берни! Мой милый Берни!
Высокая чернокожая красавица осыпала пожилого коротышку поцелуями, прижимая к расшатанным металлическим прутьям.
– Привет, Наоми, – улыбнулся тот роскошной модели.
Импровизированный лифт пополз вниз. Человек в темных очках молча следил за парой из угла кабины, надвинув козырек бейсболки на морщинистое лицо. Через несколько мгновений дверь с лязгом отворилась. Мик Джаггер, Наоми Кэмпбелл и Берни Экклстоун шагнули на залитую солнечными лучами набережную Монако под приветственные вопли трех десятков репортеров.
– Берни, откуда можно посмотреть гонку? – крикнул Джаггер.
– Из моего моторхоума.
Коротышка растолкал дородных операторов, а охранник весом центнера полтора беспомощно ждал в сторонке. В сопровождении камер троица направилась к воротам. За ними ждал «моторхоум» – серый фургон с тонированными стеклами, кондиционером, звукоизоляцией и кожаной мебелью, увешанный скрытыми камерами, которые следят за всем вокруг. Он стоял возле самого входа в паддок – отведенный для действующих лиц «Формулы-1» участок набережной у подножия холма. С мальчишеской стрижкой Экклстоун выглядел лет на двадцать моложе и упивался собственной непредсказуемостью.
– Воды? – предложил он гостям, когда те, усевшись поудобнее, приготовились к старту шестьдесят восьмого Гран-при Монако.
Сорок минут назад Берни Экклстоун прорывался из того самого лифта с еще большим трудом.
– Сюда, Дженнифер! – вопили папарацци.
«Мы любим тебя, Дженнифер!» – вторили им зрители, собравшиеся на холме и трибунах посмотреть гонку. В гости к Берни нежданно-негаданно заглянула Дженнифер Лопес.
– Дженнифер хочет посмотреть болиды, – объяснил ему владелец сразу нескольких торговых сетей сэр Филип Грин. Лопес гостила на его двухсотшестифутовой яхте «Лайонхарт», пришвартованной тут же, неподалеку. Три дня спустя Грин отправлялся в Лондон открывать очередной магазин в Найтсбридже, и ему не мешало появиться на «Формуле-1» в сопровождении голливудской звезды.
– Хорошо, я все устрою, – согласился Экклстоун, отодвигая в сторону салат из лобстера, собственноручно купленный с утра в супермаркете.
Живая стена фотографов попятилась – Экклстоун, Лопес и Грин вместе отправились в боксы, где механики двенадцати команд готовили машины к гонке.
– Какие крошечные! – проворковала Лопес, разглядывая торчащие оси «рено» Роберта Кубицы. – А где колеса?
– Продали, – съязвил Экклстоун.
– Я в нее не влезу, – расхохоталась Джей-Ло. – Сиденье совсем маленькое.
– Ничего, запихнем, – улыбнулся Грин, – а одежду нашьем прямо там.
– Спасибо за рекламу, Берни, – поблагодарил тем временем шеф «Рено».
Экклстоун и Лопес перебрались в расположение «Феррари». Фотографии Джей-Ло рядом с алым болидом – мечта отдела рекламы. Они разом окупят 400 миллионов долларов – именно столько «Феррари» тратит на девятнадцать гонок всего за один год.
За двадцать минут до старта напряжение витает в воздухе. Посетителей в это время обычно не жалуют, но для того, кто озолотил «королевские автогонки», делают исключение.
– Привет, Берни, – помахал ему седовласый мужчина из толпы возле боксов «Феррари».
– Привет, Майкл.
– Как дочка?
– Прекрасно, – только и успел в спешке бросить Берни.
– Майкл Дуглас – замечательный человек, – пояснил он через мгновение. Жаль, не получилось уделить побольше времени актеру, который прилетел с Каннского кинофестиваля.
Лопес двинулась обратно к причалу, а Экклстоун зашагал по стартовому полю, где уже выстроились двадцать две машины. Пока истинная звезда «Формулы-1» пожимала руки, с отсутствующим взглядом улыбаясь собеседникам, трибуны приветствовали ее криками: «Берни! Берни!»
– Выглядишь расслабленным, – сказал Экклстоун, здороваясь с Нико Росбергом, который замер у своего «мерседеса».
– Зато внутри весь трясусь, – отозвался немецкий пилот.
Мимо прошествовал правитель Монако принц Альбер. На вчерашний прием у него во дворце Экклстоун не пошел.
Берни обогнул два «верджина» в самом конце стартового поля.
– Глупая экономия, – заявил Экклстоун о попытке Ричарда Брэнсона прорваться под софиты «Формулы-1». – Купил дешевый билет, а хочет в первый класс. Я ему говорил: «Ты приехал на “кортине”, а нужен “роллс-ройс”».
Нет, Брэнсон тут ненадолго. Королевские автогонки – удовольствие для богатых.
– А вот и Лакшми Миттал, – прошептал Экклстоун, заметив индийского сталелитейного магната. Обладатель двадцатимиллиардного состояния беседовал возле болидов «Форс-Индии» с владельцем пивоваренной компании «Кингфишер» Виджаем Маллья. Два дня назад Берни побывал на его огромной яхте, пришвартованной по соседству с «Лайонхартом» Филипа Грина. Экклстоун вел с правительством Индии переговоры о проведении в этой стране этапа «Формулы-1» в 2011 году. Маллья, в ушах которого поблескивали пуссеты с крупными бриллиантами, рассчитывал стать директором индийского Гран-при, и они еще раз вкратце обсудили перспективы.
– Берни! Берни! – ревели увешанные британскими флагами трибуны. Сотни зрителей нацелили объективы на своего кумира, но тот шел по залитой солнцем трассе, не оборачиваясь.
– Сегодня они аплодируют, а завтра будут свистеть, – заметил антигерой «королевских автогонок».
На террасах и балконах позади трибун тысячи разодетых тусовщиков, сжимая бокалы с шампанским, ловили в окуляры биноклей шагающего прямо по трассе человека в белой рубашке. С 1929 года богатеи всего мира в сверкающих «роллс-ройсах», «бентли» и «феррари» каждый год съезжаются в Мекку «Формулы-1» – Монако, подтверждая тем самым трюизм Сомерсета Моэма, назвавшего княжество «солнечным местом для темных личностей». Для этих людей Берни – настоящий герой.
За последние 36 лет Экклстоун превратил «Формулу-1» из состязания энтузиастов в одно из популярнейших зрелищ на планете. Его не раз освистывали – и всегда недовольство исходило от владельцев старых команд, от тех самых людей, которые благодаря Экклстоуну обзавелись яхтами, частными самолетами и многочисленными особняками. Вместо благодарности они испытывали лишь зависть. Только посвященные знали, что за минувший год «Формула-1» еще не оправилась от последствий недавней междоусобицы. Окруженный неумехами кукловод томился в золотой клетке, которую сам же и соорудил. Миллиардер понимал: появляясь в обществе звезд, он подчеркивает собственную незаменимость. Во время кризиса такие возможности, как в Монако, – на вес золота.
Этим утром на переговоры в «Кремль» – моторхоум Экклстоуна – прибыла целая процессия. Приветствуя каждого, Берни парой фраз с характерным акцентом уроженца южного Лондона пояснял собственную позицию. Как правило, его речь заканчивалась словами: «Просто сделай, как я сказал. Потом разберемся». На улице Флавио Бриаторе – итальянский бизнесмен с подмоченной репутацией – ждал его с другой затеей. Желая вернуть себе доброе имя в «королевских автогонках», он решил сфотографироваться с Экклстоуном. Защелкали четыре десятка фотоаппаратов, и тут репортеры заметили Михаэля Шумахера – тот раздавал интервью. Немец, как и Бриаторе, планировал вернуться. «Игрушки для позеров», – бросил бы какой-нибудь циник. Никто даже не заметил, как Ричард Брэнсон прошагал к своему темному моторхоуму.
За пару минут до старта Экклстоун, Мик Джаггер и Наоми Кэмпбелл устроились в мягких кожаных креслах, надежно укрывшись от оглушительного рева двадцати двух мощных моторов, выдающих по 200 миль в час. Проложенная по узким улочкам трасса требует от пилотов высочайшего мастерства. Болиды понеслись мимо самых дорогих домов Европы, и уже на первых минутах один из «уильямсов» врезался в металлический отбойник. Крыло и одно из колес так и остались валяться на повороте.
– Приехал, – заметил Джаггер, обращаясь к приятелю с просьбой сфотографировать, как они с Экклстоуном вместе смотрят телевизор.
Через пару минут из «макларена» Дженсона Баттона повалил дым. Прошлогодний чемпион потерпел неудачу из-за нерадивого механика.
– В первые пять минут всегда интересно, – пробормотал Джаггер.
– Нервничают. Им там непросто, – согласился Экклстоун.
Звездные уроженцы лондонского предместья Дартфорд относились друг к другу с грубоватым дружелюбием.
– Это невероятное испытание, – говорил перед гонкой австралиец Марк Уэббер. – Трасса в Монако живет по своим законам, тут нет разницы между мелкой ошибкой и серьезной. Исход всегда один – машина всмятку.
Именно головокружительные гонки сблизили Джаггера с Экклстоуном.
– Едешь на гастроли? – не оборачиваясь, спросил владыка автоспорта у короля рока.
– Не-а, – отозвался исхудавший к 65 годам музыкант, любуясь своей высоченной подружкой Л’Рен Скотт, и продолжил: – Берни, если останешься до среды, то приезжай в Канны на наш новый фильм. Будет вечеринка.
Экклстоун едва заметно кивнул. На вечеринки он не ходит.
– Дорогуша, я тебе позвоню, когда проснусь. Тогда и поговорим о встрече. Не хочу тебя подводить, – протянула Наоми Кэмпбелл.
Супермодель устроилась с телефоном в дальнем углу моторхоума и отказывалась от предложенной кем-то работы. Закончив разговор, она обернулась к спутнику:
– Я проголодалась. Хочу обедать.
Компания Джаггера ждала катер, чтобы отправиться на «Лайонхарт».
– Лодка подошла, – сообщил вечно липнущий к знаменитостям толстяк, которого посылали с разными поручениями.
«Лайонхарт» пришвартовался в пятидесяти метрах. Наоми протиснулась к Берни, чтобы попрощаться.
– «Форс блю» у того же причала через шесть яхт от вас, – рассмеялся Берни.
– Знаю, – улыбнулась Наоми. – Я туда не собираюсь.
Шутка, понятная лишь посвященным. «Форс блю» – яхта Флавио Бриаторе, который семь лет назад встречался с Наоми Кэмпбелл. Тогда Флавио был знаменитостью, однако потом обрел в «Формуле-1» дурную славу.
– Прошлое Флавио меня не волнует, – всегда отвечал Экклстоун на расспросы об их дружбе.
Кое-кто полагал, что Берни привязался к скандальному итальянцу, проявив не свойственную ему слабость.
Писательница Даниэла Стил и другие мультимиллионеры одалживали у Бриаторе его роскошную яхту за 250 тысяч евро в неделю плюс еда, горючее и чаевые – на ней-то Экклстоун и провел выходные. Четыре дня назад они с Флавио вылетели в Ниццу из принадлежащего Берни аэропорта Биггин-Хилл в южной части Лондона на его «Фальконе-7Х», одном из самых быстрых в мире частных самолетов. В пути обсуждали возобновление славной карьеры итальянца в «Формуле-1». Звезда Бриаторе засияла, когда он возглавил команду «Рено», и закатилась после скандальных обвинений 2009 года. Обвинителем и судьей в одном лице выступил Макс Мосли, чья репутация тоже пострадала. Уже два года Мосли, Бриаторе и Экклстоун обменивались взаимными упреками, словно герои шекспировской трагедии.
– Макс мне завидует, – жаловался Экклстоуну итальянец во время полета. – Я ведь даже Александра согласился на работу пристроить, – добавил он, имея в виду сына Мосли, скончавшегося в 2009 году – предположительно от передозировки наркотиков.
Оба признавали, что Мосли наслаждается своей властью, а вот в оценке его личности разошлись. «Формула-1» свела Экклстоуна и Мосли в конце 60-х, и, несмотря на ряд разногласий, они добились колоссальных успехов. Бриаторе появился позже. Своим богатством Флавио был в немалой степени обязан Экклстоуну, однако в 2009 году его обвинили в попытке потеснить наставника с позиций властителя «королевских автогонок». Все недоумевали, когда они помирились.
– Говорят, я не должен общаться с Флавио и вообще со всяким, кто мошенничал, – сказал как-то Экклстоун. – А мне все равно. В «Формуле-1» все мошенничают – просто не надо было попадаться. Он наказан сильнее, чем следует.
Жизнь на борту купленного за 78 миллионов долларов самолета отражала простые вкусы его хозяина. Бриаторе предложили воду и кофе. Обед не подавали. Порывшись в шкафчике, Экклстоун отыскал упаковку драже «Смартис» и поделился с двумя спутниками. Обнаружился еще и пакетик «Хула-хупс». Загорелый и упитанный Бриаторе, владелец лондонского ресторана «Чиприани» и домов в том же Лондоне, Нью-Йорке и на Сардинии, от чипсов отказался. Перед приземлением в Ницце он согласился позвать Мосли на «Форс блю», где состоится торжественный ужин. Примирение должно было случиться как раз накануне Гран-при Монако.
Бриаторе ненадолго отошел, и Экклстоун сравнил итальянца с Роном Деннисом – своим многолетним противником и творцом всех успехов команды «Макларен»:
– Когда Флавио воткнул мне нож в спину, он мило улыбнулся и сказал: «Кровопускание тебе только на пользу». А вот Рон, если бьет ножом, непременно сообщит, что это он тебя прикончил.
Экклстоун пережил немало подобных покушений, но всегда помнил истину: «Не верь тому, кто кричит о своей честности».
Прямо от трапа Бриаторе и Экклстоуна доставили к вертолетному терминалу. Расплачиваясь, Экклстоун вытащил толстую пачку купюр в 500 евро. Продавцу билетов повезло: Берни никогда не берет сдачи. Шесть минут полета, короткая поездка на катере, и вот их уже приветствуют семнадцать человек команды «Форс блю».
Через три дня, накануне гонки, Флавио Бриаторе с тридцатилетней женой и бывшей моделью «Уандербра» Элизабетой Грегорачи устроили на борту своей яхты званый ужин на семьдесят персон. Среди гостей – постоянные герои светской хроники. Борис Беккер, Тамара Беквит, Ник Кэнди и Гога Ашкенази регулярно появляются на страницах глянцевых журналов. Гонщик «Рено» Роберт Кубица порадовал Бриаторе – явился пропустить бокальчик в цветах команды. Бриаторе озолотила именно «Формула-1», и теперь он хочет вернуться. Однако Мосли приглашение отверг.
– Флавио дал неудачное интервью одной итальянской газете, – пояснил он из своей квартиры в Монако. – Заявил журналисту, что он, мол, меня прощает.
Бриаторе тоже не желал брать назад свои колкости, считая, что из-за Мосли лишился денег и репутации. В итоге Мосли отправился на пришвартовавшийся неподалеку «Мальтийский сокол», где в тот же вечер собирал гостей его преемник на посту президента ФИА (Международной автомобильной федерации) Жан Тодт. Среди восьмидесяти приглашенных Тодтом на борт самой большой в мире частной парусной яхты были Михаэль Шумахер и другие звезды «Формулы-1».
В полночь Бриаторе повез горстку избранных в свой клуб «Миллиардер» в Монте-Карло. Столик там стоил до 10 тысяч евро за вечер, но зал все равно оказался почти полон – с учетом финансового кризиса это несомненный успех.
Всего через неделю «Форс блю» была арестована полицией в итальянских территориальных водах, а Бриаторе обвинили в неуплате налогов на общую сумму в 4,5 миллиона фунтов. Мосли не стал ему сочувствовать.
Экклстоун вел себя как настоящий прагматик. В этих кругах ущемленное самолюбие – обычное дело. Находясь в Монако, он постоянно улаживал конфликты, решал проблемы, а заодно договаривался о поставке шин на следующий сезон.
Часто именно шины выигрывают или проигрывают гонку. Последние двенадцать лет команды «Формулы-1» ежегодно брали у японской компании «Бриджстоун» порядка 30 тысяч покрышек на общую сумму около 40 миллионов долларов – совершенно бесплатно. Взамен производитель получал рекламу в ходе гоночных трансляций на сотню с лишним стран и благодаря ей добился всемирного успеха. В 2009 году менеджмент «Бриджстоуна», пресытившись маркетинговыми достижениями, решил разорвать контракт. Свои услуги предложили сразу три поставщика: «Мишлен», «Пирелли» и «Эйвон» – но уже небезвозмездно. Несколько недель назад Жан Тодт от лица команд пообещал французской корпорации «Мишлен» 3 миллиона долларов за комплект шин на весь сезон. Экклстоун подозревал, что Тодт благоволит «Мишлену», поскольку его сын рассчитывал создать собственную гоночную команду. Сам Берни относился к Тодту с прохладцей и не поддерживал его избрание. Находясь в Монако, он договорился с «Эйвон» о цене в 1,5 миллиона и одновременно добивался выигрышного предложения от «Пирелли».
– Решать вам, а не Тодту, – сказал Берни руководителям команд. – Предоставьте это мне, – потребовал он своим привычным южнолондонским говорком. В этой битве он не собирался уступать. – Тодту я проигрывать не намерен, – заверил Экклстоун.
Берни управляет делами «Формулы-1» с 1974 года. Умение торговаться у него в крови – тут Экклстоуну вообще мало равных. Договориться о поставке 200 комплектов резины на команду – дело само по себе плевое, но удачная сделка для него как кислород. Перед отъездом Берни из Монако представитель «Мишлен» пообещал снизить цену вдвое, после чего в моторхоум зашел глава «Мерседеса» Норберт Хауг и выступил в поддержку этого соглашения. Однако Экклстоуну хотелось большего. Любая, даже мизерная экономия, помноженная на миллиардный годовой бюджет «Формулы-1», укрепляет его господство. Каждый день он в одиночку выслушивает требования двенадцати команд, девятнадцати автодромов в восемнадцати разных странах, а также бесчисленных спонсоров, сотни с лишним вещательных компаний и спортивных организаций – добиваясь на выходе идеального зрелища. При этом Экклстоун почти никогда не досматривает гонку до конца.
Гонщики прошли только половину дистанции, а Экклстоун уже вышел из моторхоума, попрощался со всеми, кто толпился в у входа в его персональную столовую, – в том числе с Ники Лаудой – и направился к вертолетной площадке. Не желая угодить в толпу зрителей, он никогда не дожидался клетчатого флага. Уже через двадцать минут Берни раскинулся в мягком кожаном кресле «фалькона», изучая в «Обсервер» материал, подготовленный к старту Гран-при Монако. Прямо под заголовком «Герои рождаются на улицах, где смерть ждет за каждым поворотом» расположилась зернистая черно-белая фотография гонки 1957 года. Группу из восьми машин возглавлял легендарный аргентинец Хуан Мануэль Фанхио.
– Две «феррари», вот эта «мазерати» и «лянча» – теперь мои, – гордо указал Экклстоун на фотографию, где старые машины проносились мимо давным-давно разрушенных зданий.
Экклстоун всегда с тоской вспоминал «те времена» и свою коллекцию из восьмидесяти винтажных болидов «Формулы-1», выставленную, словно в музее, в одном из ангаров Биггин-Хилла.
«Фалькон» шел на снижение над устьем Темзы, направляясь к своему персональному аэродрому, а Экклстоун смотрел на Дартфорд.
– С тех пор как уехал, ни разу туда не возвращался, – заметил он. – Незачем. – Он чуть помедлил и еще ближе придвинулся к иллюминатору. – Вот это был мой дом. И тот тоже…
Он замолчал. Немногие живые свидетели того, как начинался путь Экклстоуна к вершине, теперь вполголоса поминают жертв его блестящей карьеры.
– Я не ангел, – признает Берни.
Время сгладило острые грани, однако стальной сердечник никуда не делся.
Направляясь из аэропорта Биггин-Хилл домой, в Найтсбридж, Экклстоун задумался уже о следующем, стамбульском, этапе. Он вдруг понял, что моторхоум придется везти из Монако через все Средиземное море.
– Пустые траты, – спокойно заметил Берни.
На заднем сиденье джипа расположился Паскуале Латтунедду – уроженец Сардинии, которого нашла для Берни его бывшая жена Славица. Он в мгновение ока связался с австрийцем Карлхайнцем Циммерманом – «хозяином» моторхоума.
– Автобус должны доставить из Италии в Стамбул, – объяснил Циммерман.
– Мистер Э. передумал, – сказал Латтунедду.
Берни Экклстоун с самого рождения умел считать деньги.

2
Азартные игры

Родители Берни Экклстоуна никогда ничего не праздновали. На Рождество они не дарили подарков, не собирались за столом всей семьей, а Берта Экклстоун ни разу не устраивала торжества в день рождения сына. Все изменилось, когда семья перебралась на юго-восток Лондона и ему исполнилось восемь. 28 октября 1938 года сестра матери тетя Мэй испекла торт, приготовила сандвичи и позвала в гости соседей. Ошарашенный Бернард убежал и бродил по Дартфорду до темноты.
«Они из-за меня беспокоились», – понял он, когда все же вернулся домой.
За прошедшие с того момента 72 года азартные игры, сделки и схватки принесли ему не меньше 4 миллиардов фунтов, но Бернард Чарльз Экклстоун никогда не отмечал свои жизненные вехи и достижения.
Собираясь субботним утром за чашечкой кофе в «Фортнум-энд-Мэйсон» на Пиккадилли, его давнишние дартфордские друзья: букмекер, портной, тренер скаковых лошадей и девелопер (всем уже хорошо за семьдесят) – часто обсуждали, был ли их товарищ по-настоящему счастлив. Забыв про самолеты, роскошную яхту, особняки в Челси и по всей Европе и миллиарды в банке, они ловили хоть какие-то проявления чувств в колючем говорке своего приятеля, похожего на ежика с седой челкой и в темных очках. Все соглашались, что Берни не забыл свои корни – однако про счастье никогда не упоминал.
Он появился на свет 28 октября 1930 года в саффолкской деревушке Сент-Питер и привыкал к тяготам с самого рождения. Сидни Экклстоун, низенький и скромный двадцатисемилетний рыбак, ходил в Северное море за селедкой и макрелью на ветхом траулере «Элнет» из Лоустофта, зарабатывая сущие гроши. Домом заправляла его двадцатитрехлетняя жена Берта, которой помогала живущая по соседству мать Роуз Вестли. Супруга требовала, чтобы в день получки Сидни приносил ей все до последнего пенни. В «Хок-хаусе» – так назывался их дом – не было ни туалета, ни водопровода, зато в его прочных стенах царила строжайшая дисциплина в вопросах финансов, чистоплотности и морали. Для жителей деревушек в окрестностях южного Элмхема, соединенных лишь узкими проселками, бегущими по пшеничным полям Саффолка, изоляция была в порядке вещей. Еще в 1928 году буря выбросила «Элнет» на берег, и больше ничего интересного не случалось до самого рождения Бернарда. С тех пор Сидни мечтал оставить тяжкое ремесло моряка.
На рубеже веков семья Сидни Экклстоуна уехала из Кента, надеясь найти работу в зарождающейся типографской индустрии Нориджа, однако Сидни, вечно начищавшему туфли до блеска, недоставало уверенности в себе, и квалифицированный труд ему не давался. В какой-то момент Берту вдруг обеспокоило здоровье сына, и Сидни даже перестал выходить в море, устроившись вместо этого на ферму. Бернарду было два года, когда матери показалось, будто у него что-то со зрением. С ребенком за спиной она проехала на велосипеде 20 миль до больницы в Норидже и выслушала страшный диагноз. Правый глаз сына почти не видит, и ничего с этим поделать нельзя.
Прошло три года. Запряженный лошадьми фургон молочника отвез его в соседнюю деревню Виссет, где располагалась начальная школа. Мать с бабушкой объясняли Бернарду, «что такое хорошо и что такое плохо», а вечерами он под их пристальными взглядами послушно трудился по дому и даже собирал лошадиный навоз для маминого сада. «Никогда не трать деньги понапрасну, – поучал его Сидни, – но покупай лучшее, что можешь себе позволить». Иных наставлений он от отца не слышал. Сейчас Экклстоун понимает: семейной жизни у них тогда толком не было. Родители почти не разговаривали, если не считать ссор, которые начинала мать. В выходные они даже на ближайший пляж ни разу не ездили. Море Экклстоун видел всего два раза – его брали с собой заботливые соседи.
К середине 30-х годов Берта с мужем и матерью поняли, что в Сент-Питере у Бернарда нет будущего. Вода из колонки на заднем дворе, низкий уровень образования и здравоохранения, к тому же никаких надежд найти работу – не жизнь, а кошмар. В 1935 году сестра Берты Мэй вместе с мужем-рыботорговцем переехала в кентский городок Дартфорд, а вскоре за ними отправилась и мать. В 1938 году Берта, опять беременная, последовала их примеру. Семья сняла одноэтажный домик на улице Прайори-Клоуз, Сидни устроился крановщиком на машиностроительный завод, а Бернард пошел в начальную школу Вестхилл в полумиле от дома. В том же году у Берты родился второй ребенок – дочь по имени Мэрион. В жизни брата она сколь-нибудь заметной роли не сыграла. Через год началась Вторая мировая война, и Экклстоунам пришлось пожалеть о переезде из спокойного Саффолка на берега Темзы, вдоль которой заходили на Лондон немецкие бомбардировщики.
– Сегодня будут бомбить, – объявил 3 сентября 1939 года Сидни.
На глазах у Берни родители заклеили окна полосками бумаги, чтобы не было осколков, и повесили светомаскировочные шторы. Ночью завыли сирены. Ложная тревога.
Невзирая на опасность, Берта наотрез отказалась отправить Бернарда в эвакуацию в глубь страны вместе с другими лондонскими детьми. Она не сомневалась, что ее семью отлично защитит хлипкое убежище Андерсона[1] в саду, – и это решение ключевым образом повлияло на жизненный путь и характер Бернарда. Любовь и личный пример матери лучше всяких лекций научили его быть хозяином собственной судьбы.
Родители почти не общались с сыном. Открытой эмоциональной привязанности в семье не наблюдалось. Никто не выражал чувств, не обсуждал их. Постоянная требовательность и поддержка матери воспитали в Бернарде честолюбие и самокритичность. А главное, сделав выбор, Берта никогда в нем не сомневалась. Самый очевидный пример – решение остаться в Дартфорде.
В мае 1940 года британская армия эвакуировалась из Дюнкерка, и Люфтваффе стали бомбить склады боеприпасов по соседству с домом Экклстоунов. Затем самолеты направлялись к лондонским докам, на которые из их садика открывался отличный вид через поля. Немецкие бомбардировщики летали над головами ежедневно, а район быстро окрестили «бомбовой аллеей». Каждую ночь Экклстоун смотрел из убежища на пылающий лондонский горизонт, а днем следил за воздушными дуэлями поднятых по тревоге с близлежащего аэродрома Биггин-Хилл «спитфайров» с самолетами Люфтваффе. Пока шла Битва за Англию, Экклстоун и его товарищи играли среди развалин (чаще всего в сгоревшем здании местной биржи труда), собирали патроны (и не только стреляные), швыряли друг в друга осколками и копались в мусорных кучах, оставшихся от разрушенных домов и контор.
Война пагубно сказалась на школьном образовании. Почти всех англичан призвали в армию, а их место заняли беженцы. В их классе в Вест-Хилл было тридцать человек, а преподавали поляки и бельгийцы. Среди поборников палочной дисциплины оказался чудесный учитель математики – в судьбе маленького, но крайне самоуверенного мальчугана он сыграл важную роль.
В дни нищеты, голода и продуктовых карточек у школьников было принято меняться. К «мене» Экклстоун проявил живейший интерес. Он начал с молока и печенья, которые выдавали в школе, а потом перешел на собственные игрушки. Он постоянно, на уровне инстинкта, стремился выгадать, заполучить игрушку получше. К удивлению друга детства Дэна Кокса, Экклстоун менял даже собственные подарки на день рождения.
– И что, твоя мама не против? – спросил Кокс.
– Не-а.
Берта позволила Банджи – так она звала сына – соорудить в дальнем конце сада, рядом с бомбоубежищем, деревянный навес. Там, в сырости, Экклстоун пропадал часами: разбирал электромоторы, автомобильные двигатели и старые велосипеды. Под руководством Сидни, который тоже вечно копался в разных механизмах, он промывал подшипники, цепи и колеса, а потом собирал их и искал, что бы еще отремонтировать.
– Старайся обойтись тем, что есть, – поучала сына Берта.
В 1941 году Экклстоуну исполнилось одиннадцать. Он пошел в среднюю школу «Дартфорд-вест-сентрал», что повлекло за собой серьезные перемены. С финансами в семье было туго, и Бернард, стремясь к независимости, успевал до уроков разнести утренние выпуски двух газет. Металлические набойки, поставленные по совету отца для пущей долговечности, загодя предупреждали соседей о его приближении.
Путь в школу пролегал мимо пекарни у железнодорожной станции. На вырученные за газеты деньги Бернард покупал там печенье и булочки, а потом продавал их на перемене в школьном дворе с 25 %-ной наценкой. «Мозгляк», как его неодобрительно прозвали, быстро понял, что его физическое и финансовое благополучие целиком зависит от изобретательности. «Бывало, у меня отнимали деньги», – признавался Экклстоун. Чтобы избавиться от хулиганов, он подружился с ребятами покрепче и платил им за защиту.
– Коротышкам приходится много драться, – ворчал он. – Малыши бьются за свою жизнь. Я понял, что драться стоит, когда есть неплохие шансы победить. Иначе – бежать.
Он мечтал купить велосипед.
– Я не стал просить у родителей, – объяснял он, – а хотел заработать сам. Тем более у них все равно не было денег. Когда мне что-то требовалось, я из кожи вон лез, пока не добивался своего. Таким уж я рос независимым.
Следующим летом он, стремясь подзаработать на каникулах, устроился собирать овощи на одну кентскую ферму, а в 1942 году наконец купил велосипед. После уроков они с Доном Коксом носились по Херн-Хиллу, а на выходных ездили в Брайтон и обратно, накручивая за день около 70 миль. Заходя к Экклстоунам на чай, Кокс всегда поражался, как истово Берта поносит правительство.
– Твоя мама любит поговорить о политике, – заметил Кокс, отец которого в 1943 году подорвался вместе со своим тральщиком, после чего они с Бернардом сдружились еще крепче. – А твой папа никуда не денется, – вздыхал он, благодаря приятеля за сочувствие.
Сидни призыва избежал. «Отец не хочет воевать», – объяснял Экклстоун.
Вместо армии он пошел в службу гражданской обороны, Бернард же записался в «морские скауты», но вскоре бросил. «Слишком много дисциплины, – жаловался он. – Не нравятся мне все эти походы и ночные костры. Не вижу смысла».
В качестве компенсации тетя Мэй устроила племяннику с Коксом «лондонский сюрприз». Она привела их в «Хэмлиз» – магазин игрушек на Риджент-стрит – и сказала:
– Выбирайте что хотите.
Экклстоун, разумеется, выбрал красную гоночную машинку «Динки» – и эта металлическая моделька счастливо избежала обмена на школьном дворе.
Тем летом приятели ездили к волнолому. В XVIII веке там было убежище контрабандистов, теперь же по соседству располагался минометный полигон. Они построили плот из плавника и пустых бочек. «Мозгляк», конечно же, свалился в воду, а Кокс его вытащил.
Потом Экклстоун с Коксом несколько месяцев колесили по Бекслихиту, где располагались лагеря американских солдат, готовившихся к высадке в Европе. Мальчишки переговаривались с американцами через забор и отвозили их подружкам записки в обмен на жевательную резинку. Как-то раз Экклстоун быстро сжевал свою и потребовал, чтобы Кокс поделился. Тот не раз менялся с приятелем комиксами и стеклянными шариками, но теперь отказал ему, лишний раз припомнив совет своей недоверчивой матери: «Ты не увлекайся сделками с Бернардом. Он всегда в выигрыше».
Летом 1944 года Экклстоун копал картошку, как вдруг услышал, что вой летящей в сторону Лондона «Фау-1» резко оборвался. Он поднял глаза – ракета падала прямо на поле. Бернард рванул прочь со всей мочи и бросился на землю за миг до взрыва. Вернувшись, он собрал раскиданную картошку.
Одним субботним утром он снова чудом спасся. Тогда Кокс выскочил во двор и увидел, как «Фау-1» пронеслась над самой крышей, а через мгновение рухнула где-то возле дома Экклстоунов. Раздался взрыв, и Кокс побежал на Прайори-Клоуз. Оказалось, что ракета упала на соседний дом, где жил их друг. Мальчик спал на чердаке и теперь выбирался из-под развалин. Его мать погибла. Кокс не слышал, чтобы Экклстоуны радовались своему спасению.
Их семья благополучно пережила войну. Никто не пострадал, не погиб, а в доме, как упоминал Бернард, «был полный буфет шоколада «Блэк мэджик», сахара и всяких продуктов, которых днем с огнем не достанешь». Его родители торговали на черном рынке. Готовясь к торжественному празднованию победы, местные власти украсили их улицу флагами и воздушными шарами, однако Экклстоуны не участвовали в общем веселье. Семья долго копила деньги и теперь переехала в дом побольше на соседней Марсет-роуд.
В 15 лет Экклстоуну пришла пора сдавать вступительные экзамены, и он провалился по всем предметам, кроме математики. Он никогда не хранил никаких документов со школьных времен, считая, что те годы потрачены впустую. Так или иначе, в 1946 году он был зачислен в Вулвичский политехнический университет, где изучал физику и химию. Занятия Бернарда не интересовали, а по утрам в воскресенье он покупал на рынке Петтикоут-Лейн авторучки, которые потом перепродавал другим студентам, а заодно искал себе дело поинтересней.
Его соученик Сирил Клисби участвовал в мотогонках на трассе Брандс-Хэтч к югу от Лондона и как-то субботним утром позвал Экклстоуна с собой. Состязания его заворожили. Бернард всю войну проездил с отцом в коляске – мотоциклы были у него в крови. Не имея прав, да еще и почти слепой на один глаз, он все равно ввязывался в импровизированные соревнования и носился по холмам и лесам Кента на «велосетте», заправленном спиртом (горючее тогда было по талонам), после чего перешел к более серьезным состязаниям на треке Брандс-Хэтч.
Его маленький рост служил поводом для постоянных насмешек, поэтому Бернард вырос яростным бойцом и не признавал мест, кроме первого. «Проиграл красиво – все равно проиграл», – скажет он потом. Победа любой ценой стала для него главной и, пожалуй, единственной радостью. Каждые выходные Сидни на новом фургоне возил сына с мотоциклом и снаряжением на соревнования в Брандс-Хэтч. После гонок Экклстоуны не сидели в пабе, а возвращались домой, и Бернард с матерью на кухне отдраивали мотоцикл до блеска.
В Страстную пятницу 1946 года он вышел на гонку без шлема, угодил в аварию и с сотрясением мозга оказался в больнице местечка Фокхем. Там, в травматологическом отделении, Бернарда осенило. Он понял, что учеба – пустая трата времени, и в 16 лет (в этом возрасте заканчивалось обязательное среднее образование) решил бросить университет. Сидни неохотно согласился, но при условии, что сын будет работать в лаборатории их добряка-соседа мистера Ричардсона – тот был химиком в газовой компании.
Экклстоуну платили за проверку чистоты газа пять фунтов в неделю, и никаких шансов продвинуться по службе у него не просматривалось. Наивный и необразованный, он мечтал разбогатеть, полагаясь лишь на собственный ум и упорство. В здании газовой компании Бернард устроил свою первую контору. Большую часть времени он искал в местных газетах объявления о продаже мотоциклов и запчастей к ним. В течение дня он по служебному телефону созванивался с продавцами и покупателями. Если Экклстоуна не было на месте, то к аппарату подходил Ричардсон. После работы Бернард метался по юго-восточным районам Лондона, перегоняя мотоциклы клиентам. Если покупателей сразу не находилось, машины хранились под навесом в саду. Никто ему не помогал, бизнес финансировал сам себя.
В 1947 году в дверь Экклстоуна постучал Джек Сертис, чемпион Британии по мотогонкам еще довоенных времен, – он вместе с сыном Джоном пришел купить «эксельсиор-манксман» с двигателем в 250 кубиков. У знаменитого гонщика был свой авто– и мотомагазин в районе Форест-Хилл, и он с изумлением обнаружил, что Экклстоун чинит безукоризненно чистый «манксман» прямо у себя на кухне. Джек Сертис договорился с юным продавцом о цене, заплатил наличными и погрузил «эксельсиор» в свой фургон.
Экклстоун нашел себе занятие. Торговля приносила ему больше денег, чем место в газовой компании, и Бернард пошел к Лесу Крокеру – владельцу мотомагазина «Харкорт» в Бекслихите, неподалеку от Дартфорда. К недоумению Сидни, сын отказался от теплого местечка и с головой окунулся в ежедневную работу у Крокера. Они вдвоем просматривали газетные объявления, после чего ехали в Лондон за покупками. В кузов фургона влезало пять мотоциклов, которые они потом ремонтировали и перепродавали. Крокера поразили не только манеры и деловая хватка Экклстоуна, но и его привычка постоянно мыть руки, поправлять галстук и следить, чтобы на выстроенных в безукоризненно ровную шеренгу мотоциклах не было ни пылинки. Даже ценники он всегда дотошно вешал на одно и то же место.
Джек Сертис одним из первых отметил, что с приходом Экклстоуна магазин Крокера похорошел. Как-то вечером он вернулся домой и сказал сыну:
– Этот Экклстоун дурит всем голову. Он скупает мотоциклы целыми магазинами. Продавец думает, что отлично заработал, а потом понимает, в чем хитрость. Отдавая все разом, он выручает куда меньше, чем мог бы.
У Экклстоуна был фирменный прием: он будто бы случайно заглядывал в торговый зал и с невозмутимым видом называл цену за все разом. Сумма поражала воображение владельца, который и не догадывался, что его гость заранее изучил ассортимент и все подсчитал.
Через год Экклстоун понял, что с Крокером ему по-настоящему не развернуться. На другой стороне улицы находился «Комптон и Фуллер» – большой автоцентр, где торговали подержанными машинами. Экклстоун хотел снять у Фреда Комптона площадку перед зданием. Тот отказался, не желая загромождать свой автоцентр какими-то мотоциклами и вдобавок не очень доверяя Экклстоуну. Бернарду как раз исполнилось восемнадцать – пришли бумаги о призыве на воинскую службу.
– Мои дела шли неплохо, и я не видел в ней смысла, – скажет позднее Экклстоун.
С таким зрением в армии делать нечего, а услышав жалобу на «сильные боли в животе», медкомиссия признала его негодным.
– Решили, что я им не нужен, – объяснил он потом матери.
Он снова пошел к Фреду Комптону. Предложение хорошо одетого юноши в костюме и при галстуке оказалось слишком заманчивым. Вдобавок к арендной плате он обещал Комптону еще и процент с выручки. Экклстоун получил площадку у входа и обшарпанный кабинет.
– Переезжаю к Фреду, – без всякого сожаления сообщил он Крокеру, едва основав свое собственное дело, а про себя подумал: «Наверное, ждет, что я когда-нибудь выкуплю его магазин».
К концу года Комптон был приятно удивлен. Прибыль от мотоциклов Экклстоуна поддерживала его полумертвый автоцентр на плаву. Без лишних споров он разрешил юноше перебраться с улицы в зал. Уже через пару дней отведенный Бернарду угол был вымыт до блеска и регулярно пополнялся новыми мотоциклами, которые он оптом скупал у других торговцев. «Голова у него была как калькулятор», – отмечал Комптон, пораженный новой выдумкой Экклстоуна. Тот говорил клиентам:
– Зачем тест-драйв? Я даю личную гарантию на все мотоциклы.
Естественным образом такая система распространилась и на автобизнес самого Комптона.
В южной части Лондона гонщики, продавцы и все, кто интересовался автомобилями и мотоциклами, встречались в Брандс-Хэтч. Экклстоун подружился со своим будущим деловым партнером Роном Шоу, который тоже продавал мотоциклы, а также с торговцем из Пекхема Джимми Оливером.
– Я слышал, ты занимаешься автомобилями, – сказал Оливеру юнец в новеньком гоночном костюме. – У меня есть клиент, который хочет американскую машину. Найдешь?
– Приезжай, – отозвался тот.
На глазах у Оливера Бернард выехал из шоу-рума на «хадсоне-стрейт-эйт» без всякой оплаты и письменных соглашений, с обычным условием отдать деньги или пригнать обратно машину. Он вернулся с деньгами.
После войны торговля подержанными машинами в Лондоне сосредоточилась в переулках к западу от Тотнем-Корт-роуд. И в снег, и в дождь ушлые спекулянты с заговорщицким видом слонялись по мрачным тротуарам Уоррен-стрит с карманами, полными денег и документов на припаркованные тут же машины. Все надеялись быстро обогатиться не самым благородным путем. Среди таких вот персонажей, у которых не поймешь, где афера, а где честный бизнес, Бернард прошел настоящую школу жизни и сделал первый шаг к элите автобизнеса. В эпоху талонов на бензин, контрабандного спирта и унылой диктатуры социалистов на Уоррен-стрит уважали тех, кто был в плюсе.
Экклстоун, которого рекомендовал ветеран цеха Дерек Уилер, прогуливался по улице. Закоренелых преступников и угнанных машин он избегал, а покупал и продавал с абсолютным бесстрастием – и это на жестком рынке, где блеф в порядке вещей. В мире, построенном на лжи, он учился отличать плохое от хорошего и усвоил жизненно важную разницу между ценой и реальной стоимостью. Он взял за правило выяснять стоимость еще до переговоров, сразу понимая, какая образуется прибыль. Посмотрев, как ведут себя опытные дельцы, он довел до совершенства хитроумную тактику «я не торгуюсь», сразу лишая собеседника всех преимуществ. Основное правило – игнорировать вопрос «сколько дашь?» и добиться, чтобы другая сторона назвала цену. Главным было удачно выбрать время, никогда не давать слабины и ждать уступки противника.
Он строил из себя бесчувственного дельца с каменным сердцем. По природе Экклстоун был холоден как лед и добивался успеха, подавляя волю оппонента. «Без прибыли неинтересно» – таким было его кредо. За стремительность конкуренты прозвали Бернарда «Уиппетом»[2]. Он обожал торговаться и играть с жертвой, избегая агрессии. Малейший намек на заинтересованность – и прибыль резко упадет. Обман прятался за ширмой безразличия. Все в этом гнусном мире строилось на доверии. Выписанные чеки никогда не предъявлялись в банк для оплаты, а итоговые расчеты шли наличными. Набитые банкнотами карманы прочно вошли в жизнь Экклстоуна. «Деньги молчат», – говаривали на Уоррен-стрит.
– Не отставай, Фред! – покрикивал он на Комптона, у которого была вся наличность.
Среди отбросов общества, с которыми судьба сводила Экклстоуна на изуродованных бомбежками улицах, были люди вроде скупщика угнанных машин Стэнли Сетти – чуть позже, в 1949 году, убийца сбросил его тело с самолета в Ла-Манш. Там же Экклстоун познакомился с Виктором Уайтом и Гарри О’Коннором, уже немолодыми дельцами из Блэкпула, не слишком способными, но надежными. Они открыли для него куда более рискованный и выгодный бизнес.
В манчестерском отеле «Мидланд» регулярно проходили ночные автоаукционы, куда съезжались бывшие торговцы лошадьми (теперь они переквалифицировались на автомобили).
– Чтобы обойти их, придется вставать рано, – предупреждал Экклстоуна О’Коннор.
Никто из случайных посетителей не знал, что аукционом заправляет дюжина нечистых на руку дельцов. Экклстоуна в их круг ввел О’Коннор, шепнув остальным, что его приятель из Лондона – «псих с отцовским наследством, которого легко облапошить».
Машины там продавались не по одной, а партиями по три-четыре штуки. Непосвященным было невдомек, что в лоты включались «машины-призраки», которые в конце дня «выкупались» по цене ниже стартовой. Для успеха в этой дерзкой афере требовалось непроницаемое выражение лица, стальные нервы и любовь к азартным играм.
– Тебе дали на одну машину меньше, – шепнул как-то в конце сессии один наблюдательный торговец.
Экклстоун терпеть не мог, когда его ловили с поличным: тем самым он демонстрировал слабость. Чтобы выжить, нельзя проявлять жалости – даже к себе.
Разрываясь между Бекслихитом, Уоррен-стрит и Манчестером, Экклстоун за несколько месяцев вырос в торговца экстра-класса. Элегантно одетый и энергичный, он приобрел репутацию дельца, который печется о своих растущих доходах, и славу хищника, с которым лучше не связываться.
– Настоящий король в нашем деле, – сказал о нем как-то Джимми Оливеру один из торговцев с Уоррен-стрит.
Экклстоун оттачивал свое мастерство. Каждая сделка приносила прибыль, но он никогда не показывал вида.
– Не хочу прослыть ловкачом, – объяснял он. – Тогда они станут осторожнее и я потеряю преимущество. Люблю покупать у того, кто считает себя умным, и продавать тому, кто еще глупее. Обычно если клиент доволен, то и я доволен, а значит, сделка взаимовыгодная. Но вообще, если меня все устраивает, то плевать, что думают другие.
Мало кому удавалось переиграть Экклстоуна. Он отдыхал за просмотром черно-белых голливудских вестернов, где шерифы гонялись за преступниками, и жил под девизом «Я жив, пока стреляю первым». Он всегда «выкладывался на полную» и заслужил славу «пробивного».
Бернарда окружали люди либо уклонявшиеся от службы, либо не воевавшие по молодости. Тоскливому аскетизму послевоенного времени они противопоставляли убийственное безрассудство.
Рискуя жизнью во время гонок, Экклстоун рвался вдохнуть опасности полной грудью. Кульминация его карьеры наступила в 1950 году, когда он гонялся на «мэнкс-нортоне» по свежеуложенному асфальту Брандс-Хэтч с пятнадцатилетним Джоном Сертисом, чья спортивная карьера еще только начиналась. В 1956-м Джон выиграет первое из семи мировых первенств по мотогонкам, а в 1964-м – завоюет титул чемпиона «Формулы-1». В той гонке Сертис опередил Экклстоуна, который вскоре решил «перейти на новый уровень».
Сотрудничество с Комптоном уже не было взаимовыгодным. Пока Экклстоун развивал бизнес, Комптон играл в гольф.
– Так лучше для дела, – говорил Бернард. – Никаких споров.
Амбиции Экклстоуна играли Комптону на руку, однако молодой партнер жаждал признания. В конце 1951 года Экклстоун выкупил долю Дерека Фуллера и, став полноправным партнером, реконструировал шоу-рум, который теперь назывался «Комптон и Экклстоун». Тогда же он приобрел заброшенное промышленное здание в Гринвиче (это была его первая операция с недвижимостью) и вступил в кентскую масонскую ложу «Идеал эндевор». Наконец, последним шагом на «новый уровень» стал переход от мотогонок к автогонкам.
Итальянские, немецкие и французские производители вернулись к конструированию стремительных болидов. В Англии энтузиасты переделали бетонную взлетно-посадочную полосу военной авиабазы «Сильверстоун» в гоночную трассу. В мае 1950 года европейские команды были приглашены на первый Гран-при Великобритании, который почтили присутствием король Георг IV с королевой, а также сто тысяч зрителей. Победила «Альфа-ромео».
Сгорая от желания поучаствовать, Экклстоун убедил Комптона, что гонки «Формулы-3» послужат рекламой их компании, и направился на завод «Купер» в Сурбитоне – настоящую Мекку начинающих гонщиков. Там, на глазах у энтузиастов, Чарльз и Джон Куперы ставили полулитровые мотоциклетные двигатели на металлическое шасси, а послевоенные проблемы с запчастями решали благодаря собственному производству. Экклстоун заказал Куперам болид голубого цвета с двигателем от «Нортона». В 1951 году он появился в Сильверстоуне за рулем американского «форда» с болидом на прицепе – в новом кожаном комбинезоне, набриолиненные волосы зачесаны назад и подчеркивают тонкие черты лица. Следом, в фургоне с названием фирмы, ехал Комптон.
– Подавшись в гонки, – признавал потом Комптон, – мы хотели заявить о себе. И это сработало. В южной Англии нас каждый знал. Организованно и профессионально – у Бернарда ко всему такой подход.
Он оказался в одной компании со Стирлингом Моссом, Майком Хоторном, легендарным Хуаном Фанхио и другими сорвиголовами, уже разыгравшими первый мировой чемпионат. Экклстоун с его всегдашней бесшабашностью даже сумел выиграть пару предварительных заездов, однако одолеть Стирлинга Мосса не смог. За все приходится платить.
8 апреля 1951 года Экклстоун на «Купере МК5/JAP» выиграл Молодежный чемпионат Брандс-Хэтч, показав скорость 62,03 мили в час. В том же году он пришел первым в своем предварительном заезде «Брандс оупен челлендж файнал». В финальной гонке одного из трех его соперников вдруг развернуло. Экклстоун резко ушел вправо, а затем, по словам корреспондента местной газеты, «его “купер” перескочил через заградительный барьер и упал на припаркованный за ним “райли” одного из зрителей, который в результате этого происшествия сломал ногу». Пострадало еще несколько человек, однако, как писала та же газета, «гонка остановлена не была, а механики и любезные сотрудники “Скорой помощи Святого Иоанна” ликвидировали последствия аварии».
Экклстоун чувствовал себя богачом. Пять лет назад он бросил школу – и вот теперь, с полными карманами денег, разъезжал по Бекслихиту на дорогом спортивном «остин-хили». Всегда хорошо одетый и уважаемый в среде таких же дельцов, он заслужил репутацию «храбрейшего человека в автобизнесе». Ему захотелось независимости.
Чтобы переехать от родителей, нужно было жениться. Живший неподалеку приятель познакомил его с Айви Бамфорд – милой брюнеткой на два года старше Бернарда. Айви, дочь плотника, не интересовалась автоспортом и работала на местной телефонной станции – она каждый день соединяла абонентов, втыкая телефонный шнур в нужное гнездо. У них было мало общего, однако Экклстоун все еще оставался девственником и мечтал обзавестись своим жильем. Кроме того, он надеялся, что после свадьбы их с Айви ссоры прекратятся. Девушке же не было резона отказываться от материальных благ. За тысячу фунтов Экклстоун купил у Фреда Комптона таунхаус постройки 30-х годов с четырьмя спальнями на улице Пикфорд-Клоуз в Бекслихите.
Церемония была назначена на 5 сентября 1952 года в Дартфордском бюро регистрации. За несколько дней до бракосочетания Экклстоуна вдруг охватила нерешительность.
– Давай отложим. Лучше в другой раз, – сказал он.
Айви была непреклонна. Отмахнувшись от его тревог, она явилась на церемонию с матерью и теткой, причем все трое плакали.
– Ты уверена, что хочешь замуж? – спросил он. – Это необязательно.
Экклстоун ждал ее вместе с Фредом Комптоном и его женой Джин, которые согласились быть свидетелями. Позднее он утверждал, что родителей на бракосочетании не было («Я им не сказал»). На самом деле они все же пришли и отметили, с каким раздражением Бернард отреагировал на то, что церемонию проводит женщина. Когда с формальностями было покончено, Экклстоун направился к выходу. Секретарь окликнула его на полпути:
– Мистер Экклстоун, вы кое-что забыли.
– Что?
– Свою невесту.
Не было ни фотографа, который запечатлел бы торжественный момент, ни угощения после церемонии. Экклстоуны не праздновали даже свадьбы.
Айви Экклстоун и не подозревала, что вояжи в Брандс-Хэтч становятся все опасней и опасней. Бернард плохо видел и не обладал мастерством Стирлинга Мосса, чтобы уверенно мчаться по наспех проложенным виражам. Наконец произошло неизбежное. В 1953 году он столкнулся с машиной собственного друга Билла Уайтхауса и, пробив заграждение, улетел к зрителям. Первым к искореженному болиду подбежал сам Уайтхаус. Ошарашенный Бернард лежал лицом на руле.
– Ты как, Бернард? – прокричал Уайтхаус.
Экклстоун в ответ что-то пробормотал.
– Отлично. Только не шевелись, а то в клочья разорвут. Ты задавил кого-то из зрителей.
Экклстоун замер, не сразу поняв, что его разыгрывают, хотя сам устраивал похожие шутки неоднократно.
Позже, разглядывая потолок больничной палаты, он размышлял, как быть дальше. Он наслаждался жизнью, делал неплохие деньги и за прошедшие годы «оказывался в больнице раза четыре или пять, но ничего не ломал, и даже крови ни разу не было». Гарри Эппс торговал «фордами» – недавно после аварии ему ампутировали часть руки. Пилоты вообще гибли не так уж редко. «Я понял, что не хочу сломать позвоночник и всю жизнь разглядывать потолок, поэтому решил посвятить себя бизнесу».
Он вернулся к делам, но оставался один должок… Возможность отплатить представилась Бернарду, когда он, разогнавшись на своем серебристом спортивном «мерседесе», врезался в автобус на одной из улиц Бекслихита. Экклстоун поранил руку, однако виноватым себя не признал и объяснил зевакам:
– Это машина Билла Уайтхауса. Он сбежал.
Уайтхаус, у которого была точно такая же машина, вскоре услыхал об аварии. Он бросился к гаражу, распахнул дверь… Все сразу встало на свои места.
Риск подпитывал жажду больших денег. Экклстоун обожал азартные игры. По вечерам у друзей он часто играл на деньги в рулетку, джин-рамми и «Монополию». Случались игры и покрупнее. От торговцев с Уоррен-стрит он узнал о «Крокфордс» – так называлось одно из немногочисленных лондонских казино. Никакого членства в те времена не требовалось. Бернард заказал столик на вечернее представление и вдвоем с женой: он – в смокинге, а Айви – в дорогом коктейльном платье – поехал из Бекслихита в Мейфэр. Роскошь их просто поразила. Изысканное шоу и ужин казались откровением для людей, еще не отвыкших от продуктовых карточек и ночных налетов.
– Настоящий шик, – сказал жене Экклстоун.
Однако сильнее всего гостей манили обтянутые сукном столы, за которыми играли в шмен-де-фер[3], блэкджек и рулетку. До сих пор Экклстоун делал крупные ставки лишь на скачках и собачьих бегах через своего друга – букмекера Тони Морриса. «Крокфордс» оказался классом выше не только в смысле обстановки, но и с точки зрения размера ставок. Азартные игры не были для Экклстоуна болезненным пристрастием. Он обожал их потому, что риск, удача и хладнокровная оценка вероятностей идеально вписывались в его жизненную философию. По его мнению, любой из нас не застрахован от собственных ошибок и их последствий, а значит, должен за себя отвечать. К аутсайдерам Бернард относился с убийственным безразличием.
– Я игрок, – говорил Экклстоун, – а игрок доказывает своей игрой, что он прав.
Игра для него была как торговля автомобилями. Сам Экклстоун объяснял:
– Я в уме вычислял стоимость всех машин на площадке – без всяких заметок на салфетках. В «Крокфордс» я точно так же подсчитывал вероятности. Никакой системы. Хотел бы я быть дилером, когда кто-то за столом играет по собственной системе. Я понял, что лучше всего искать игроков, которым не везет. Люблю играть против невезучих.
Вращаясь в этих кругах, Экклстоун обретал все больший вкус к деньгам, которые позволили бы забыть о нищете детских лет. Как-то раз, в 1954-м, Джимми Оливер пригласил его пообедать в яхт-клубе Пула, на побережье Дорсета. Экклстоун заметил среди гостей сэра Бернарда Докера с женой – чету миллионеров, живших на широкую ногу.
– Похоже, с жалкой сотней тысяч здесь только за нищего сойдешь, – заметил он с легкой завистью.
В том же году он оставил свой таунхаус родителям, а сам купил отдельный дом на соседней Дэнсон-роуд. Едва рабочие полностью переделали здание по его тщательно проработанному проекту, Экклстоун уже начал искать следующее жилище. С недвижимостью он поступал как с машинами и никогда не стремился к постоянству.
В сентябре у него родилась дочь Дебора Энн. Восторженный папаша постоянно приносил домой детские вещи и игрушки, пытаясь заменить чувства подарками, однако счастливой семейной жизни не получалось. Когда что-то пачкалось, ломалось или лежало не на месте, он устраивал скандал. Дотошный на работе, он оставался таким же и дома. Айви не нравилось, что он поздно приходит, а ему – что она не интересуется его делами. Потом его вывело из себя ее требование не работать в Рождество и даже – неслыханное дело – устроить праздник. Тем не менее пришлось все же пригласить родителей, приготовить индейку и дарить подарки. Впрочем, Экклстоуну нравилось, что родители часто забирают Дебби на ночь – тогда он, несмотря на протесты Айви, отправлялся в кино или в «Крокфордс». Жена стала его невольным пассажиром в гонке за миллионами.
Первым препятствием – и первой же жертвой – стал Фред Комптон. Они все чаще ссорились.
– Я не мог примириться с тем, как Экклстоун ведет дела, – признавался Комптон. – В итоге я вообще не работал. Это не его вина – просто от меня уже не было никакой пользы.
Желая избавиться от партнера, Экклстоун завел разговор с нарочитой небрежностью.
– Либо я выкуплю твою долю, либо ты – мою, – сказал он. – Решай сам.
Комптон тоже торговал подержанными машинами, однако Бернард застал его врасплох, предложив:
– Просто напиши свою цену.
Проницательный Экклстоун угадал ход мыслей компаньона: тот не поверит, что его партнер готов заплатить много.
Как и предполагалось, Комптон запросил меньше, чем хотел бы выручить, однако больше, чем, по его расчетам, готов был выложить Бернард. Тот же, к удивлению Комптона, согласился и сразу повел его к ближайшему нотариусу оформлять сделку.
– Такова цена свободы, – сказал Экклстоун, прощаясь с Комптоном.
Став единоличным владельцем компании, Бернард повел дела более агрессивно. Он выкупил у Рона Фроста автоцентр «Барнхерст» в Бекслихите и приобрел опцион на покупку комплекса «Струд мотор компани» в графстве Кент, который затем выгодно перепродал. Даже Комптон отдавал ему должное: «Превосходный автокомплекс в отличном месте. Правда, провернуть все было непросто».
Вместе с Роном Шоу он пытался за 46 тысяч фунтов купить Брандс-Хэтч, но в последний момент их обманули. В 1956 году Экклстоун продал свой дом, автомобиль, несколько соседних земельных участков под застройку и перебрался в Барн-коттедж – особняк с пятью спальнями на Парквуд-роуд в районе Бексли. Как и раньше, всей семье пришлось жить в доме, где еще вовсю трудились рабочие. Экклстоун раскошелился не потому, что «новый дом лучше», а потому, что «стоит недорого и вложение выгодное». Элегантный делец, выгуливающий по улицам Бекслихита своего бульдога, никогда не упускал хорошей сделки.
– Торговля – это состояние души. Люди обычно покупают то, что им не нужно, так что приходится убеждать продавца, что ты и правда готов купить. Мне не нравится манера арабов просить сто, рассчитывая получить шестьдесят. Людей нельзя оскорблять. Все имеет цену, только точной цены никто не знает. Для разных людей одно и то же имеет разную стоимость. Я ее прикидываю и потом назначаю цену. Когда покупаю, я всегда прошу владельца назвать сумму. «Это же твоя вещь, а не моя», – говорю я. Если предлагать цену наугад, обязательно переплатишь.
В компании конкурентов по автобизнесу в Бекслихите, собиравшейся в местных пабах и Брандс-Хэтч, был Льюис Эванс по кличке Поп, а у него – сын Стюарт Льюис-Эванс, молодой человек одного роста и возраста с Экклстоуном. В начале 50-х он как-то обогнал Экклстоуна в гонке на «куперах», а к 1957 году дорос до «Формулы-1» и в составе команды «Коннот» сражался в Монако со знаменитым Фанхио. Воодушевленный успехом друга, Экклстоун предложил тому вести его коммерческие дела. Когда в этом же году Льюис-Эванс опередил в Гудвуде Стирлинга Мосса, Экклстоун договорился с Тони Вандервеллом, что вместо ненадежного «коннота» тот будет пилотировать болид его команды «Вэнуолл» и станет напарником Мосса. Вандервелл также разрешил Экклстоуну вести с автодромами переговоры о гонораре за выступления Льюис-Эванса.
Автогоночный бизнес оставался уделом богатых энтузиастов, дельцов да мелкой аристократии и с финансовой точки зрения был организован примитивно. Каждый гонщик и команда по отдельности договаривались с владельцами автодрома о гонораре и размере призовых. Организаторы гонок стремились привлечь зрителей и поэтому платили «Феррари» и Фанхио больше, чем безвестным пилотам на заурядных машинах. Промоутеры справедливо полагали, что пилотам и владельцам команд попроще нужны не деньги, а атмосфера постоянного риска и натянутые как струна нервы. В этом сумасшедшем мире машины то и дело сталкивались и вспыхивали, а в спортивных журналах некрологи еженедельно соседствовали с леденящими кровь отчетами о боях четырехколесных гладиаторов. В 1958 году команда «Коннот» обанкротилась, и влюбленный в гонки Экклстоун ухватился за возможность оказаться среди избранных.
Когда было объявлено о продаже трех болидов «Коннот» вместе с запчастями с аукциона, Экклстоун был в отъезде и велел кому-то из сотрудников шоу-рума в Бекслихите их купить.
– За какую цену? – спросил тот.
– Неважно, – ответил Экклстоун. – Просто пойди и купи.
Три древних болида стали его пропуском в элитный клуб. Ностальгия тут была ни при чем. Он рассчитывал извлечь прибыль из ожидаемой победы двух «коннотов» в Гран-при Новой Зеландии и убедил Стюарта Льюис-Френсиса и Роя Сальвадори отправиться на другой конец света. Машины после гонки велено было продать.
Впрочем, после провального выступления покупатели не спешили раскошеливаться. Сальвадори сообщил по телефону, что за оба «коннота» можно выручить разве что альбом для марок. Экклстоун наорал на гонщика и отменил сделку. Машины переправили в Европу как раз к началу Гран-при Монако.
Атмосфера опьянила прибывшего на место событий Экклстоуна. В отличие от других трасс, эта незабываемая гонка проходила прямо на улицах, под окнами княжеского дворца и вдоль набережной, где швартовались яхты миллионеров. Недовольный наемным пилотом, Бернард прогнал беднягу и сам сел за руль. В гонке участвовало еще тридцать машин, и он не сумел пройти квалификацию, удостоившись от прессы отзыва: «Это несерьезно». Вдобавок в казино ему тоже не повезло.
После поражений Экклстоун редко падал духом. В минуты обиды и отчаянья его утешала спасительная мысль: бизнес развивается. Он путешествовал по стране, раз за разом обходя конкурентов. Коллеги говорили, что юноша «великолепен, а в финансах и организационных вопросах – настоящий гений». Бесстрастное лицо скрывало холодный рассудок. Как правило, он покупал лучшие машины с большим пробегом, причем продавец и не догадывался об их потенциальной прибыльности. Разумеется, в дело шли разные хитрости. «Скрученный» пробег и всякие махинации с одометром были в порядке вещей. До наступления электронной эры одометр представлял собой набор колесиков с цифрами. Чтобы продать автомобиль подороже, эти колесики прокручивались в обратном направлении, снижая пробег. Некто Джон Янг, владевший в южном Лондоне крупным бизнесом по продаже «мерседесов» и «ягуаров», относился с особым подозрением именно к «Бернарду», который, по его словам, «скрупулезно скручивал одометры». Клиент, как правило, ни о чем не догадывался, однако по одной из жалоб было все же начато расследование.
– У меня все машины «скрученные», – с сарказмом заявил инспектору Экклстоун, а потом на полном серьезе прибавил: – Накажите меня – и куча людей лишится рабочих мест.
Попав в «переделку», нужно было с улыбкой заговорить властям зубы. Экклстоун в итоге сумел убедить суд, что во всех махинациях с одометром виноват другой продавец, которому машину давали на время.
Размах его операций в Бекслихите все рос и рос. В 1956 году он купил «Хиллс-гэридж», торговавший «мерседесами», а еще через два года объединил свою фирму с крупнейшей в районе компанией «Джеймс Спенсер лимитед», у которой была лицензия на торговлю новыми «моррисами», «остинами», «эм-джи» и «вулсли». Экклстоун словно денежный станок купил. Спрос на новые машины был колоссальный, особенно у среднего класса в пригородах. Со времен войны люди, спасаясь от сумасшедшего налога на прибыль, скопили огромные суммы наличных и теперь стремились их потратить. Продавцы автомобилей столкнулись с проблемой: заводы выпускали недостаточно новых машин. Чтобы бороться с дефицитом и конкурентами, приходилось давать взятки сотрудникам отделов продаж этих заводов. Экклстоун был прозорливее всех и очень этим гордился. Тем, кому новая машина была не по карману, он предлагал отличные подержанные автомобили, ремонтом которых занималось шестеро механиков в мастерской на задах. Планируя расширить свой бизнес, он разработал план по превращению предприятия Джеймса Спенсера в ультрасовременный шоу-рум.
Реконструкция была в самом разгаре, а Экклстоун с Льюис-Эвансом в октябре 1958 года улетели в Касабланку, чтобы участвовать в Гран-при Марокко. Молодой гонщик на «вэнуолле» сражался с двумя английскими звездами: Стирлингом Моссом и Майком Хоторном. Экклстоун стоял на пит-лейн чуть в стороне от пыльной трассы, держа в обеих руках по секундомеру, и следил за темпом своего друга. Гонка перевалила экватор, как вдруг в дальней части трассы что-то вспыхнуло и в небо поднялся столб дыма. Экклстоун помчался туда и обнаружил, что у Льюис-Эванса сгорел мотор, он потерял управление и вылетел с трассы. Пилота, у которого было обожжено 70 % поверхности тела, отвезли в местную больницу. Сидя возле укутанного одеялом друга в бесконечном ожидании доктора, Экклстоун очень переживал. Чтобы избавить Стюарта от боли и неминуемой смерти от рук местных эскулапов, Тони Вандервелл зафрахтовал самолет, и они вернулись в Англию. Через шесть дней после аварии друг умер прямо на руках у Экклстоуна. Авторы некрологов не стали упоминать о риске и призывать к осторожности – все как один превозносили «маленького гонщика с большим сердцем», пополнившего длинный список жертв «Формулы-1». Через несколько дней Экклстоуну исполнилось 28 лет. Он сильно переживал мучительную смерть друга и охладел к автогонкам. «Конноты» были проданы, Экклстоун ушел из автоспорта. Все свое время он посвящал торговле машинами и недвижимостью, становясь все богаче и богаче.

Шоу-рум Джеймса Спенсера на Бекслихит-бродвей был превращен в автоцентр будущего. К оформлению Экклстоун относился очень придирчиво и в этот раз до бесконечности вникал во все мелочи. Только-только закончилась эпоха сурового аскетизма, так что стеклянный фасад и ослепительно белые стены шоу-рума являли собой невиданное зрелище. Экклстоун распорядился выставить подсвеченные автомобили ровной шеренгой на белых плитках, а пол вокруг них застелить толстыми коврами. Раздвижные двери в дальней стене вели в зал с подержанными машинами для настоящих ценителей: «роллс-ройсами», «мазерати» и «ягуарами». Гости попадали туда только по личному приглашению Экклстоуна.
– Терпеть не могу, когда там шастают посетители, – говорил он одному из продавцов. – Они как крысы. Вечно все испачкают.
Стены в кабинете Экклстоуна были прозрачные, к нему вела причудливая винтовая лестница, а в нишах у ее подножия стояли диваны. На рабочем столе красовались три телефона: желтый, красный и кремовый. Он постоянно поправлял провода и стопки документов, после чего подходил к столу своей секретарши Энн Джонс и, словно заботливая наседка, смахивал с него пылинки и аккуратно раскладывал бумаги. «Все мы под крылом у папочки», – думала Джонс. Но шаткий мир вскоре дал трещину.
– Я вам секретарша, а не уборщица, – рявкнула она, когда Экклстоун стал возмущаться беспорядком на ее рабочем месте. Однако тот был непоколебим.
Он был настоящий человек-оркестр, вникал во все детали и требовал беспрекословного подчинения. Нелегко было терпеть, когда он взрывался проклятиями в адрес не сдержавших своего слова поставщиков или вдруг бросал трубку. Примитивная телефонная связь выводила его из себя, и Экклстоун в гневе швырял аппараты в стену или на пол. Секретаршам в соседней комнате приходилось уворачиваться от обломков пластмассы, делая вид, что ничего не случилось. Мастера из телефонной компании то и дело заменяли разбитые аппараты, а верная Энн Джонс каждый раз прибиралась за боссом, которым искренне восхищалась. Когда очередная секретарша не выдерживала его грубой брани и уходила в слезах, Энн невозмутимо звонила в кадровое агентство, чтобы прислали новую.
Атмосфера постоянного напряжения сильнее всех сказывалась на менеджере Сидни Экклстоуне. С утра он приходил первым и узнавал о появлении сына по череде телефонных звонков: «Идет». По вечерам Сидни закрывал помещение и уходил последним. Днем он работал с клиентами и подвергался постоянным нападкам Бернарда: «Как можно было его упустить! Он бы купил». Чтобы успокоиться, Сидни выходил на улицу и полировал выставленные там машины. Кое-кто из посетителей, считавшихся близкими друзьями Экклстоуна, – например, Рон Шоу – полагал, что стороннему наблюдателю отношения между сыном и отцом показались бы натянутыми. У Бернарда с Сидни было на первый взгляд мало общего, однако Экклстоун думал иначе.
– Я не терроризировал отца, – оправдывался он. – Я просто высказывал свое мнение.
В конце концов они выработали такую систему: Сидни приветствовал посетителей и знаком показывал сыну, что наклевывается сделка, а тот в нужный момент спускался из кабинета. Сидни с открытым ртом следил, как Бернард продает дорогой «эм-джи» человеку, заглянувшему посмотреть простенький «моррис». Он втайне гордился успехами сына, был благодарен ему за достойную работу и, как это принято только у англичан, совершенно не выказывал отеческой любви. Всякий раз, когда Энн Джонс в истерике убегала с работы, именно Сидни отправлялся к ней домой с подарком: букетом цветов, коробкой шоколада или даже платком, который лично вышила мать Экклстоуна, – и уговаривал Джонс вернуться. Все повторялось снова и снова, преданность сотрудников подвергалась постоянным испытаниям. Увидев однажды, что Джонс прислали букет цветов с карточкой «От тайного воздыхателя», Экклстоун едко заметил, что букет, «вероятно, от конкурента, мечтающего выведать наши секреты».
Жесткий контроль за подчиненными, расходами и внешним видом торгового зала составлял основу деловой философии Экклстоуна. К 1960 году, началу «разгульных шестидесятых», все складывалось как нельзя лучше. Белоснежный шоу-рум Спенсера был великолепен, машины так и сверкали – особенно новые спортивные «эм-джи», – а жители пригородов начали покупать автомобили для жен и детей. Поддерживая бешеный спрос, находившиеся у власти консерваторы ввели рассрочку, и теперь Экклстоун мог одалживать своим клиентам деньги на покупку. Чтобы зарабатывать на кредитных операциях, в марте 1961 года он основал компанию «Арвин секьюритиз» и стал неплохо наживаться на процентах по ссудам. В графстве Кент, в отличие от других областей Великобритании, средний класс исправно вносил ежемесячные платежи. Тех, у кого все же возникали недоимки, навещал массивный сборщик долгов Рон Смит на зеленом «Триумфе-TR3». В самом худшем случае он просто забирал машину. «Проблем у нас почти не было», – признавался Экклстоун.
Блеск блеском, но дух Уоррен-стрит и не думал уходить. Время от времени клиенты замечали, что в торговом зале ошиваются крепко сложенные парни – например, ист-эндский уголовник Джек Кромер по кличке Спот. Экклстоун нередко имел дело с криминалом. Однажды к нему пришел известный гангстер, которому нужно было продать машину, и Бернард выдал ему чек на оговоренную сумму. Вечером Энн Джонс обнаружила, что машина куплена в рассрочку и теперь разыскивается, поскольку за нее выплачена не вся сумма.
– Отзови чек, – распорядился Экклстоун.
Через пару дней бандит явился снова.
– Чек отозван! – прорычал он и вытащил револьвер: – Плати, или пристрелю.
– Если выстрелишь, то ничего не получишь, – рявкнул Экклстоун в ответ, и они оба вдруг расхохотались. – Сделаем так, – сказал он, – я заплачу за машину, а остаток отдам тебе наличными.
– Идет, – отозвался гангстер, все еще сжимая в руке револьвер.
Экклстоун отсчитал деньги. К его изумлению, через пару недель гангстер пришел снова и купил новенький «Остин-А40».
– Чудо, а не человек, – усмехнулся Экклстоун, попрощавшись с клиентом.
Тот же, едва выехав на ярко-красном автомобиле из шоу-рума, остановился у светофора. Загорелся зеленый, но гангстер не сразу разобрался с переключением передач, и сзади ему бибикнули. Тогда он вышел из машины, вынул из багажника монтировку, швырнул шумного водителя на дорогу и одним ударом раскроил ему череп. Когда его привезли в полицейский участок Бексли, бандит достал из кармана револьвер и вышел вон со словами: «Не люблю, когда меня арестовывают». Позднее его казнили за убийство.
В кругу автоторговцев южного Лондона поговаривали, что Экклстоун ведет дела с преступниками. За обедами в пабе «Джордж» Билл Уайтхаус и его подчиненные из компании «Вест-маунт» обращались к Экклстоуну со сдержанным уважением. Один из работников Уайтхауса по имени Питер Рикс как-то спросил его за кружкой пива:
– У тебя найдется хороший подержанный «эм-джи»?
– Да, – ответил Экклстоун. – Ярко-красный.
– А печка там есть? – спросил Рикс, поскольку печка в машину ставилась отдельно.
– Есть.
Рикс заплатил за машину, а когда ее пригнали, обнаружил, что печки нет. Он позвонил Экклстоуну и стал возмущаться.
– Ты меня что, лжецом называешь? – прошипел Экклстоун. – Поосторожней, парень, а то можно и без пальцев остаться.
Рикс извинился. «Я понял, – говорил он позднее, – что Бернарду лучше не перечить. Он меня надул и ничуть не переживал».
Многие восхищались бесстрашием Экклстоуна. Он носился по Бекслихиту и всему Лондону на скромном новеньком «мини» и снова заинтересовался автоспортом. Ничего не опасаясь, он на американской машине участвовал в гонках серийных моделей в Вест Хэме и Эссексе, заслужив прозвище «аккуратист Экклстоун», поскольку принципиально не толкался на трассе с соперниками. «Ненавижу, когда мне машину портят», – ворчал он.
Окончив курсы пилотов в Биггин-Хилл, он часто летал над Кентом за штурвалом собственного четырехместного «бигля». «Вообще ничего не вижу», – признался он, когда не сумел сдать экзамен. Не желая мириться с поражением, он подумывал получить сертификат в Америке, но, вспомнив о трансатлантических перелетах, решил отказаться от этой затеи. В качестве утешения Экклстоун купил у обанкротившейся компании из Биггин-Хилла двенадцать «биглей» и тут же их перепродал.
Доходы так возросли, что торговля мотоциклами перестала быть интересной. В 1959 году он продал «Харкорт» своему более удачливому сопернику по мотогонкам Роберту Роу. В ходе переговоров Роу даже убедил Экклстоуна подыскать ему спонсора и обеспечить начальный капитал. Став агентом гонщика, Экклстоун предоставил ему пятисоткубовый «нортон» для гонки на острове Мэн, заключил спонсорское соглашение с «Шелл» и даже одолжил Роу гоночный комбинезон. Тот добился определенных успехов, хотя Экклстоун так и не увидел его победу в Брандс-Хэтч, поскольку уехал до окончания гонки, чтобы не промочить под дождем костюм и итальянские туфли.
В том же году Бернард продал фирму «Комптон и Экклстоун» своему первому работодателю Лесу Крокеру. Всего за несколько месяцев тот все развалил. Экклстоун согласился погасить двадцатипятитысячный долг Крокера по кредиту в обмен на расписку, дающую ему первоочередное право выкупа всех активов. Через три месяца в компании было введено внешнее управление, а к июню 1961 года Экклстоун понял свою ошибку. Фирма не уплатила налогов на общую сумму в 9,7 тысяч фунтов, и, по закону, этот долг полагалось взыскать до выплаты 25 тысяч Экклстоуну.
Тогда он сменил тактику. По договоренности с Крокером, Экклстоун снова стал собственником компании, освободил внешнего управляющего от его обязанностей и продал шоу-рум своим давним друзьям Виктору Уайту и Гарри О’Коннору. У этой парочки тоже ничего не вышло, но теперь у фирмы появились и другие кредиторы. Экклстоун быстренько продал все машины и здание, положив в карман 6 тысяч фунтов, прежде чем один из крупнейших поставщиков, «Би-эс-эй моторсайклс», инициировал процедуру банкротства «Комптон и Экклстоун». В ходе судебных слушаний он усвоил очередной урок. К неудовольствию внешнего управляющего, Виктор Уайт, одетый в костюм из шерсти викуньи, явился на дневное заседание с опозданием. Причина оказалась уважительной: «В два часа был забег, а я там на одну лошадку поставил, – заявил Уайт, дымя огромной сигарой. – К тому же мне скоро уезжать – не то опоздаю на самолет в Санкт-Мориц». Экклстоун остался один на один с новым управляющим, и тот попросил его заплатить 9,7 тысяч фунтов долга Управлению налоговых сборов.
– У вас есть что мне предложить, мистер Экклстоун? – спросил управляющий.
– Да. Треть долга.
– Вы не понимаете. Заплатить нужно всю сумму вместе с пенями, то есть еще больше.
Экклстоун в ответ предложил еще меньше.
– Вы, наверное, играете в покер? – спросил управляющий. Экклстоун кивнул. – Что ж, не хотел бы я сесть с вами за один стол.
Экклстоун был доволен, считая, что перехитрил управляющего и долг теперь можно не платить. «Успешный бизнесмен, – успокаивал о себя, – ловит удачу за хвост и не разбрасывается возможностями».

Его растущая уверенность выразилась в смене портного. Раньше костюмы Экклстоуну шил Рег Кокс, брат его школьного приятеля. Теперь же он одевался у Эдварда Сакстона на Сэвил-Роу, а рубашки шил на заказ у Фрэнка Фостера. Одетый с иголочки, по субботам он обычно вез Айви ужинать в какой-нибудь отель на Парк-Лейн, после чего отправлялся в «Крокфордс», где играл в шмен-де-фер, причем не только с друзьями-соперниками по бизнесу, но и с Отто Премингером, Кабби Брокколи, лордом Бивербруком, а как-то раз даже с самим лордом Луканом[4]. В «Крокфордс» он к тому моменту прославился следующим эпизодом: заметив однажды на стене двух мух, Экклстоун держал пари на то, какая быстрее доползет до потолка.
Бывало, к воскресному утру проигрыш достигал 10 тысяч – тогда он сам садился метать банк, так что мог проиграть в два раза больше, но мог, при случае, удвоить ставки и остаться в выигрыше. «Если ты за столом самый богатый, – говаривал он, – то не проиграешь; а если не можешь себе позволить проиграть, то нечего и за стол садиться».
Остроумный, бойкий на язык игрок очаровал гостей «Крок-фордс», в том числе Ив Тейлор – агента и менеджера многих звезд шоу-бизнеса. Тейлор рекомендовала клиентам – пионерам «разгульных шестидесятых» – своего нового друга Бернарда, у которого можно купить машину по хорошей цене. В шоу-рум Спенсера в Бекслихите заглядывали Лулу, Сэнди Шоу, композитор Джон Барри, а также Твигги с бойфрендом Джастином Де Вильневом и большим афганом. Твигги уехала от Экклстоуна на светло-зеленом «ламборгини».
Главной звездой Ив Тейлор был Адам Фэйт, прославившийся в 1959 году песней «What do you want, if you don’t want money?». Поп-идол выехал из шоу-рума на бледно-голубом «роллс-ройсе».
Благодаря этим клиентам Экклстоун окунулся в мир молодой богемы. Они часто встречались в Найтсбридже, в новом итальянском ресторане «Сан-Лоренцо». Его радушные хозяева Мара и Лоренцо наряду с Экклстоуном принимали у себя принцессу Маргарет с Тони Сноудоном[5], а также целое созвездие прославленных киноактеров, музыкантов и писателей. Экклстоун сменил прическу: он больше не зачесывал напомаженные волосы назад, а вместо этого носил длинные патлы, прикрывавшие лоб и уши, – как у ребят из молодой поп-группы «Битлз» (они, кстати, тоже заглядывали в «Сан-Лоренцо»). По выходным он теперь надевал белую рубашку, темные брюки и мокасины. В отличие от коллег-автодилеров, которых везде прозвали «смеющиеся мальчики», Экклстоун, с его сухой, энергичной манерой разговора и грубоватыми шутками, пользовался у завсегдатаев популярностью.
Успех в обществе подпитывал его любовь к азартным играм, и теперь Бернард просиживал в «Крокфордс» до утра еще и по четвергам – но уже без жены. Игра превратилась в страсть, хотя собственный дом и бизнес он ни за что на кон не поставил бы. В пятницу Экклстоун всегда появлялся на рабочем месте ровно в девять утра, и Энн Джонс легко определяла, везло ли ему в казино. Если босс был напряжен, то Джонс понимала, что к полудню из клуба сообщат сумму ночного проигрыша. Выписывая чеки, которых хватило бы на покупку большого дома, она слышала, как внизу Экклстоун ожесточенно торгуется с клиентом за пятерку. Заканчивались такие споры его коронным: «Бросим монетку». Потом, поднявшись по винтовой лестнице, он просил Джонс оформить бумаги и добавлял шепотом: «Ладно деньги – тут дело принципа».
Далее, чтобы избежать очередного скандала, он покупал Айви что-то из мехов, украшений или новый парик. В итоге Экклстоун покрыл все проигрыши в «Крокфордс» серией сделок с заброшенными земельными участками в Гринвиче, а также покупкой «Дженнингс» – разорившегося магазина на Бекслихит-хай-стрит. Здание «Дженнингс» он разделил на небольшие помещения и выгодно распродал их по отдельности.
Экклстоун всегда вел дела одинаково. Едва купив «Струд мотор компани» – крупнейшего продавца «лейландов» в графстве Кент, он сразу прибыл туда с инспекцией. Никто не работал, часть сотрудников играла в дартс. «Этих уволить», – распорядился Бернард. Он урезал расходы, отремонтировал здание и в течение года удачно продал компанию.
Не испытывая недостатка в деньгах, Экклстоун полетел с Адамом Фэйтом в Монте-Карло.
– Я встретил того чудака, что продал мне «роллс». Можно я его приведу? – спросил Фэйт у Джона Блума – человека, который первым в Англии стал продавать дешевые стиральные машины для среднего класса. Шел 1962 год, и Блум, став миллионером, наслаждался жизнью на своей яхте «Эрианн-3». Экклстоун прибыл без Айви, провел все выходные за шмен-де-фер в казино вместе с актером Максом Байгрейвсом и проигрался.
С мужчинами он легко завязывал прочные взаимоотношения, выливавшиеся позднее в деловое сотрудничество. Вернувшись в Англию, он попробовал купить для Фэйта катер, однако цена оказалась слишком высока. Сделка не состоялась.

Экклстоун не разграничивал бизнес и дружбу. Как-то раз в Суррее он зашел в шоу-рум «Альфа-ромео», принадлежащий бывшему гонщику Рою Сальвадори, и спросил, можно ли купить выставленные машины.
– Да, – сказал хозяин.
– Даю тебе пятьдесят две тысячи за все сразу. – Не ожидавший такого Сальвадори забеспокоился, а Экклстоун требовал ответа немедленно. – Выписать чек? – спросил он.
Рой едва было не согласился, но вдруг вспомнил о манере своего гостя вести дела. Тот, очевидно, прикинул цену заранее и теперь назвал внушительную на вид сумму, которая тем не менее обеспечила бы ему солидную прибыль. Сальвадори отказался, а после ухода покупателя скрупулезно подсчитал реальную стоимость всех машин в своем зале. Экклстоун заработал бы целое состояние.
В 1965 году Экклстоун возвращался домой, по его собственным словам, с «особой, которую я предпочел бы не называть» (один из друзей уточняет: «С подружкой-индианкой»), как вдруг заметил, что из шоу-рума Спенсера валит дым. Здание сгорело вместе с машинами. «Пожарные уже приехали и вызвали пожарного инспектора», – вспоминает Экклстоун.
Дальнейшее вошло в легенды. Недоброжелатели в красках расписывали, как развалины были разобраны уже к восьми утра, а сам Экклстоун устроился с телефонами в подогнанном еще затемно вагончике и стал продавать машины из новой партии, которую не успели загнать внутрь. Они утверждали, что страховая компания заплатила за восстановление убогой довоенной постройки как за новенький, сверкающий дворец. Критики забыли, что пять лет назад здание перестраивалось.
В действительности же Экклстоун, по словам Энн Джонс и других свидетелей, «потерял дар речи». Пробравшись сквозь дымящиеся развалины, он вскарабкался по металлической лестнице в свой кабинет и увидел там три лужицы цветной пластмассы: желтую, красную и кремовую – все, что осталось от его телефонов. Страховой брокер сообщил, что страховка не покроет стоимости подержанных машин во втором зале, который выгорел дотла из-за неисправности электропроводки. «Страхование – это сплошное надувательство», – заявил Экклстоун Энн Джонс, когда та достала из сейфа не тронутые огнем документы на автомобили.
На первые четыре дня Бернард с подчиненными перебрался в пустующее здание по соседству. Столами и стульями им служили коробки из-под апельсинов. Потом подогнали вагончик, расчистили пожарище, и работа закипела снова. Шоу-рум был воссоздан в прежнем виде, но заняло это несколько месяцев. Вместо старых телефонов установили новейшие аппараты «Тримлайн» с номеронабирателем на трубке. «Если станете ими швыряться, мистер Экклстоун, – предупредил его мастер, – заменить будет нечем. На складе больше нет».
В то Рождество Экклстоун и слышать не хотел ни о каких торжествах. Взбешенный тем, что подчиненные организовали праздничный обед в пабе неподалеку, он ждал их на рабочем месте. «От тебя сейчас никакого толку», – бросил он Джонс, когда та вскарабкалась по лестнице в кабинет. Дай ему волю, он объявил бы Рождество рабочим днем.
Тоскливо было и в очередном свежеотстроенном доме на Мелкот-роуд – там ждала жена-домохозяйка. Бернард все больше отдалялся от Айви. Она не одобряла его стиль жизни, не разделяла его интересов, постоянно ходила по магазинам и жаловалась на его бытовой аккуратизм (переходящий, по мнению некоторых, в одержимость), а также на стремление контролировать каждый ее шаг. Экклстоун со своей стороны подозревал, что у жены роман с электриком.
– Та китаянка не сводила с меня глаз, – сообщил он Энн Джонс пятничным утром 1967 года.
Накануне вечером в «Крокфордс» был ужин для завсегдатаев казино, и там он познакомился с прелестной уроженкой Сингапура Туаной Тан и ее мужем-американцем. Красавица родилась 7 декабря 1941 года – в день атаки на Перл-Харбор – и выросла в состоятельной семье, так что у ее отца водились деньги на азартные игры. Муж Туаны застрял у столика, где играли в кости, и они с Экклстоуном проводили время за шмен-де-фер. Он выяснил, что Туана приехала в Лондон изучать искусство и что она несчастлива в браке, которому всего год. Одни называли ее «тихой», другие – «смирной».
Туана Тан отлично подходила Экклстоуну. Умная, заботливая, нетребовательная, в сравнении с Айви она выглядела утонченной и не возражала против главной страсти Экклстоуна – делать деньги. Его придирчивость и холодность ее тоже не смущали. Целый год они тайно встречались, пока однажды вечером, вернувшись домой, Бернард не узнал от Айви, что звонил муж Туаны. Они с Айви выяснили, что оба понятия не имеют, где сейчас их супруги. «У Берни роман с Туаной», – сообщил ей американец. Айви потребовала развод, чему Экклстоун был только рад. Вопрос с их двенадцатилетней дочерью Дебби решился быстро – Экклстоун согласился выплачивать большие алименты. Он ушел с одним чемоданом.
Жизнь с Туаной пошла тихо и спокойно. Эта рассудительная женщина оказалась по-восточному внимательной и покорной, с радостью признала главенство мужа, заботилась о нем и о новом доме в Чизлхерсте. Экклстоун, по своему обычаю, полностью его переделал и устроил в саду водопад. Она без всяких возражений готовила еду, гладила одежду, а по утрам даже выдавливала ему пасту на зубную щетку. «Я как мышка, – с улыбкой признавалась она. – Я делаю все, чтобы он был доволен».
Единственным недостатком Туаны были ее сообщения. Телефон звонил не переставая, и она, часто не понимая, чего хочет собеседник, записывала всякую чепуху. «Вот пустоголовая!» – ругался потом Экклстоун.
В работе он обожал непредсказуемость – дома же, напротив, никогда не отступал от заведенного распорядка. Вечером он первым делом чистил обувь, потом поправлял занавески и все предметы, которые стояли неровно, и только потом садился, зная, что в его мирке все наконец идеально. Даже в самые трудные минуты он никогда не обсуждал со спутницей жизни свои проблемы. Любовь выражалась разве что в подарках, да еще в раздражении, если она дарила что-то в ответ. Он брал на себя роль сильного, однако никогда не проявлял своих чувств – за исключением любви к Дебби, которая часто их навещала и подружилась с Туаной.
Экклстоун вел жизнь, приятную во всех отношениях. Брал из шоу-рума машину – чаще всего «роллс-ройс» – и, хотя видел ненамного дальше капота, мчался вместе с Туаной в «Крокфордс», подрезая всех, кто вызывал его гнев на дороге. Иногда, проведя вечер за просмотром собачьих бегов или хоккейного матча, они отправлялись по шоссе А20 ужинать и смотреть шоу-программу в дорогой ночной клуб «Бивервуд». Там, на втором этаже, было казино букмекера Джонни Хамфриса – делового партнера его близкого друга Тони Морриса. Туана, в отличие от Айви, нравилась его друзьям, которые отмечали, что с ней Экклстоуну комфортно. С мужчинами же он легко находил общий язык. Немецкий гонщик Йохен Риндт, часто бывавший у них дома, не стал исключением.

3
Эмбрион

В 1965 году закончилось добровольное изгнание Экклстоуна из мира автоспорта. Ушла тоска, охватившая его после смерти Льюис-Эванса, и Бернард вместе с Роем Сальвадори и Джоном Купером отправился в Мехико посмотреть гонку и вкусить прелестей ночной жизни. Купер перед стартом пребывал в мрачном расположении духа. Его «купер-клаймакс» не отличался надежностью, а немецкий пилот Йохен Риндт – тот просто бесновался. Экклстоун взялся прочесать Мехико и найти запасной радиатор, однако машина все равно не добралась до финиша. Гонку выиграл Джон Сертис тоже на «купере».
На следующий год Бернард ездил с Риндтом по европейским этапам чемпионата, разделяя его растущее недовольство. Как ни старались Экклстоун с Сальвадори повысить конкурентоспособность машины, Риндт регулярно не добирался до финиша. «У тебя жесткая манера пилотажа, – сетовал Экклстоун, – “купер” не выдерживает».
Риндт и Экклстоун, товарищи по несчастью, бесконечно сражались в джин-рамми и нарды на мелкие ставки и понемногу сдружились. Практичный Экклстоун утешал недовольного пилота. Как-то раз, коротая за игрой время перед очередной провальной гонкой на автодроме «Кьялами» в Йоханнесбурге, они сошлись на том, что Бернард будет вести дела Риндта. Экклстоун тут же посоветовал другу перейти в «Брэбхэм» – команду, которую основали два австралийца: недавний чемпион Джек Брэбхэм и конструктор Рон Торанак. Вместе с Риндтом из «Купера» в «Брэбхэм» перебрался и младший механик Рон Деннис.
Риндт много курил, и с Экклстоуном они были не разлей вода. Неразговорчивый гонщик часто заходил к ним с Туаной и дожидался Берни (так он звал своего приятеля), чтобы в очередной раз надолго засесть за джин-рамми. Риндт носил купленные на Карнаби-стрит[6] брюки клеш, рубаху в цветочек и туфли ручной работы, а по-английски строчил как пулемет, вставляя ругательства вместо запятых. Он родился в Германии в 1942 году, а когда родители погибли во время налета союзников, перебрался в Австрию. Экклстоун стал для сироты старшим братом, чьи преданность и советы только укрепили их дружбу. Риндт даже упросил Экклстоуна с Туаной отправиться вместе с ним и его женой Ниной в свадебное путешествие в Мексику. На берегу моря они играли в джин-рамми от заката до рассвета, а на гоночных трассах плечом к плечу сражались с Джеки Стюартом. В неофициальной иерархии пилотов Риндт стоял достаточно низко, а Стюарт, ставший в том году вторым в общем зачете, как-то пренебрежительно отозвался об Экклстоуне. Туана сказала: «Бернард ему этого никогда не забудет. Он злопамятней слона».
Инженер команды «Брэбхэм» Херби Блаш пускался на всяческие ухищрения с весом болида и углом атаки антикрыльев – лишь бы обеспечить Риндту победу. Секретные регулировки не помогали. Победы уплывали из-за поломок двигателя. Лучшие дни «Брэбхэма» были позади. Заняв четвертое место в общем зачете, Риндт мечтал хоть раз выиграть чемпионат, а потом закончить карьеру и помогать Экклстоуну в его бизнес-проектах. В 1969 году ему представилась возможность перейти в блестящий «Лотус» Колина Чепмена и стать напарником чемпиона Грэма Хилла.
Колин Чепмен был инженером от бога. Компоновка, конструкция подвески, новые материалы – без его идей не обошелся ни один автомобиль в мире. Однако во все разработки Чепмена была заложена изрядная доля риска. Малый вес и продвинутая аэродинамика обеспечивали «лотусам» скорость в ущерб безопасности. Осторожный Джеки Стюарт в том же году отверг предложение Чепмена перейти к нему из команды Кена Тиррела с повышением зарплаты – предполагалось, что он заменит скромного шотландского фермера (а по совместительству чемпиона мира) Джима Кларка, разбившегося на «лотусе» всего несколько месяцев назад.
Риндт риска не боялся. Договорившись о контракте, Экклстоун предостерег друга: «Болиды Чепмена уступают машинам Джека в безопасности, но здесь у тебя будет шанс стать чемпионом».
Ради выигрыша в скорости Чепмен экспериментировал с высокими стойками антикрыла, чтобы прижать машину к земле, эффективнее используя мощность мотора. Расплачиваться пришлось водителям. В 1969-м и Риндт, и Грэм Хилл угодили в аварию уже на втором этапе чемпионата – в Испании. У Риндта обнаружили трещину черепной кости. Оба пилота винили Чепмена с его экспериментами.
Чтобы оградить босса команды от резкостей Риндта, Экклстоун, находясь в больнице, взял на себя роль посредника. Чепмен неохотно уступил, и на девять оставшихся гонок от новых антикрыльев было решено отказаться.
В ходе жарких споров Экклстоун понял логику Чепмена. Тот заражал всех своим энтузиазмом и снискал всеобщее уважение за бескомпромиссность, однако выгоду «Лотуса» всегда ставил выше амбиций пилотов. Чепмен, ничуть не стесняясь, соревновался ради прибыли – удовольствие шло приятным довеском.
Экклстоун поинтересовался его бизнес-моделью. Обнаружил, что Чепмен получает немалые деньги от владельцев трасс за участие и в качестве призовых, однако действительно колоссальный доход сулят корпорации, которые бесплатно предоставляют топливо, шины и тормоза – лишь бы им позволили упоминать в рекламе о свой причастности к успехам «Лотуса». Больше всего его впечатлили 100 тысяч фунтов, полученные Чепменом за то, чтобы на его болидах вместо рекламы «Эссо» теперь красовалась эмблема «Империал тобакко». Так началось долгое сотрудничество табачных корпораций с «Формулой-1».
Никто из владельцев команд не гнался за деньгами так, как Чепмен. Едва сводя концы с концами на средства, полученные от автодромов и поставщиков, его конкуренты с головой ныряли в романтику постоянных перелетов, веселой жизни и бескомпромиссной борьбы. Мотаясь с Риндтом по Европе, Экклстоун вновь окунулся в эту пьянящую атмосферу. Его окружали живые легенды: Джеки Стюарт, Грэм Хилл и очаровательный англичанин Пирс Каридж; он наслаждался отвагой и мастерством этой удивительной «банды» вместе с их восхитительными женами – Хелен Стюарт, Салли Каридж и Ниной Риндт. Пилоты вели роскошный образ жизни, не требовали к себе особого отношения, но и не желали рисковать ради шоу.
Имея собственный гоночный опыт, Экклстоун отдавал должное мастерству Йохена Риндта: тот мчался, распластанный над самой землей; проходил виражи на колоссальной скорости колесо-в-колесо или в считаных сантиметрах позади соперника. Мокрый от пота, измученный непрерывной вибрацией, ревом двигателя и жаром раскаленного металла, пилот постоянно выискивал нужный момент для атаки, балансируя на тонкой грани между отвагой и катастрофой. Сила духа и точность решений отличали лучших и быстрейших. Риндт полагался на гений Чепмена, стремившегося облегчить машину, не жертвуя мощью мотора и прочностью узлов. Одна ошибка – и вместо клетчатого флага с софитами подиума гонщика ждала смерть.
После аварии на испанской трассе Риндт четыре месяца раз за разом выигрывал квалификацию, но уступал победу в гонке Джеки Стюарту. В сентябре на автодроме в Монце, неподалеку от Милана, Стюарт, удачно схитрив, обошел его на долю секунды на самом финише. Через месяц они поменялись ролями. В захватывающей гонке на американской трассе Уоткинс-Глен Риндт убедительно опередил британских пилотов и выиграл свой первый Гран-при. Впрочем, было в тот день и дурное предзнаменование: Грэм Хилл попал в аварию и сломал обе ноги. Без Хилла Риндт стал явным претендентом на победу в чемпионате 1970 года, и Экклстоун сразу понял, что пришло время обговорить с Чепменом его новый контракт.
Во время зимнего перерыва Экклстоун с Риндтом обсуждали совместные планы на будущее. Риндт, обосновавшийся в Швейцарии, наметил перспективное направление: именные линии спортивной одежды. Они решили, что создадут на пару команду «Формулы-2» «Йохен Риндт рейсинг» и будут продвигать целую линейку продуктов. Привлеченный Риндтом швейцарский юрист Люк-Жан Арган получил указание заняться юридическими формальностями. В эти зимние месяцы оба были в восторге от совместной работы и сдружились еще крепче. Экклстоун говорил, что «благодаря чувству юмора и веселому нраву Риндт оказался отличным товарищем». Австрийца же привлекала бескорыстная поддержка Экклстоуна, которая не давала угаснуть его мечте стать чемпионом.

Чемпионат 1970 года со старта был отмечен чередой трагических аварий. Сначала при испытаниях новой машины в Англии погиб Брюс Макларен; потом Пирс Каридж – его болид вспыхнул после аварии на Гран-при Нидерландов. «Мы были в полном отчаянии», – сказал Фрэнк Уильямс о гибели друга и возможном банкротстве команды.
В сентябре Риндт с Экклстоуном прибыли в Монцу. К тому моменту австриец после неудачного старта одержал эффектную победу в Монако и выиграл пять гонок из девяти. Дорога к чемпионскому титулу была открыта. Оба восторгались трассой, проложенной совсем рядом с производственным комплексом «Феррари». Итальянцы души не чают в «Формуле-1», и ревущие толпы зрителей распаляли в Риндте жажду победы. Он не жалел себя в тренировочных заездах и, прежде чем выехать на стартовую прямую, сказал Экклстоуну: «Я выиграю чемпионат и уйду из гонок».
Тот молча следил, как его друг мчится с рекордной скоростью 205 миль в час на «лотусе» с экспериментальным комплектом шин и новой тормозной системой. Экклстоун не видел, как на дальнем конце трассы Риндт вошел в поворот и потерял управление. От удара о металлический отбойник пилота швырнуло внутрь машины. Ему оторвало ступню, зажатую искореженным металлом, а ремень безопасности захлестнулся вокруг шеи. Кровь хлынула из раны, и он мгновенно потерял сознание. Ожидавший в боксах Экклстоун еще не знал об аварии. Трансляции тогда не было, и зрители заподозрили неладное, лишь когда шум вдруг стих, а машины все не показывались. Началось безумное ожидание: кто разбился и почему. Наконец сообщили: «Йохен вылетел с трассы».
Одним из первых к месту аварии прибыл Джеки Стюарт и с ужасом обнаружил, что тело Риндта уже погрузили в «фольксваген» скорой помощи. Рядом сидела на траве поникшая Нина Риндт. «Никому не пожелаю такое увидеть, – говорил позже Стюарт. – Душераздирающее зрелище».
Экклстоун прорвался через полицейское оцепление и побежал прямо по трассе, продираясь сквозь толпу работников автодрома, фотографов и зрителей. Когда он добрался до места, скорая уже уехала. В Италии никто не умирал непосредственно на автодроме – иначе гонку пришлось бы отменить.
– Как он? – спрашивал Экклстоун, поскольку в мире автогонок не принято спрашивать: «Он жив?»
Ответ можно было прочесть по лицам собравшихся. Экклстоун подобрал шлем Риндта и стал смотреть, как утаскивают в боксы разбитый болид с оторванным «носом». Он понимал, что теперь кому-то придется отскребать останки его друга от искореженного металла, чтобы провести экспертизу на предмет технических неисправностей. В пресс-центре по-прежнему ничего официально не объявляли, однако кто-то из персонала, увидев Экклстоуна, провел ребром ладони по горлу: «E morte» – «Он мертв».
Бесстрастный, неспособный ничего чувствовать, он поехал вместе с Ниной в больницу. Убитый горем Чепмен ждал развития событий. В коридоре, ведущем из операционной, появился менеджер «Лотуса» Питер Уорр и подтвердил страшную новость. Еще он сказал, что врачи Скорой сделали только хуже: «Пытались запустить сердце, а у него разрыв аорты!»
Бернард зашел внутрь попрощаться с другом. «Он был храбрец. Настоящий гонщик» – ярчайшая характеристика в устах Экклстоуна.
Чепмен немедленно улетел из Италии, опасаясь полицейского расследования с неизбежным арестом. Экклстоун остался за главного. Он понимал, что аварии – неотъемлемая часть шоу, которое привлекает зрителей на трибуны. Самых сентиментальных влечет именно смерть, но даже они забыли Йохена Риндта уже следующим утром. На глазах жизнерадостных итальянцев гонку выиграла «Феррари» – идеальный исход для собравшихся в Монце зрителей. Пока они ликовали, стало понятно, что Риндт посмертно завоевал чемпионское звание. Оставалось лишь отправить Херби Блаша забрать его вещи из гостиницы и передать их вдове в Швейцарию.
Экклстоун вернулся в Англию в каком-то трансе. Со времени страшной гибели Льюис-Эванса он ни к кому не привязывался по-настоящему, понимая, что в «Формуле-1» после серьезной аварии в живых остается лишь 30 % пилотов. Тем не менее Бернард сдружился с Йохеном и теперь страдал. Сначала он сходил на поминальную службу по Пирсу Кариджу, а затем отправился в австрийский Грац на похороны Риндта. Эта беспросветно мрачная, безжизненная церемония нагнала на него тоску. Домой он вернулся больным и сразу слег: его то бил озноб, то охватывал жар. Доктор долго сомневался в диагнозе и в итоге заключил, что пациент отходит от нервного потрясения, вызванного смертью друга.
«Когда погиб Йохен, – рассказывал Экклстоун Туане, – наступили ужасные времена. Я потерял много близких друзей, но его смерть стала для меня таким ударом, что и объяснить сложно». В трагических обстоятельствах прежде хладнокровный игрок вдруг проявил вполне человеческую слабость. Его грызла тоска, а по мнению некоторых, еще и чувство вины, и Экклстоун был готов навсегда уйти из автоспорта. В конце концов страсть оказалась сильнее боли, однако гибель Риндта так потрясла Экклстоуна, что он с тех пор перестал близко общаться с пилотами.
Экклстоуну исполнилось сорок, и он оказался на перепутье. Туана жаловалась, что устала от рабочих и интерьерных дизайнеров. Стоило ему распотрошить и полностью переделать один дом, как непременно появлялся какой-нибудь приятель с выгодным предложением, и они снова переезжали. Экклстоун не желал пускать корни. Его жилищем был рабочий кабинет. Кто-то называл его неугомонность «прискорбной», кто-то считал, что он «не в себе». Быть может, он рассматривал каждый дом как объект для инвестиций лишь потому, что у них с Туаной не было детей. Сам Экклстоун этого ни за что не признал бы, но, возможно, с рождением сына круг бы замкнулся. Эта лихорадочная гонка заменяла ему товарища, а сына он мог бы научить разбираться в механизмах или возить его на соревнования – как было у них с Сидни.
Даже дом с семью спальнями в Фарнборо-парк стал лишь новым эпизодом в череде переездов. Безумие все не прекращалось. Часть денег на этот дом он нашел, когда его компания «Пентбридж пропертиз лимитед» получила ссуду в 95 тысяч фунтов от одной корпорации, зарегистрированной на острове Гернси. Теперь состоятельность Бернарда ни у кого не вызывала сомнений, чего не скажешь о его желании создать полноценную семью.
Экклстоун всегда доверял инстинкту, а не кропотливому самоанализу, и ни за что не признал бы, что в его жизни не хватает сына. В центре лесного массива площадью двадцать шесть акров лежала жемчужина его владений – большое озеро, где плавали окуни и золотые карпы. В сарае хранились снасти, а друзья и отец, которому уже исполнилось семьдесят, приезжали порыбачить с условием, что весь улов должен вернуться обратно в воду. Рядом стоял павильон с настоящим столом для снукера и будки двух бульдогов, одного из которых звали Одджоб[7]. Рон Каннингем каждую неделю чистил Бернарду туфли, гладил рубашки, костюмы и даже джинсы. Местный совет отказал в разрешении на застройку лесных угодий, однако другие проекты в сфере недвижимости продвигались вполне успешно.
Чтобы расширить свой автобизнес, Экклстоун купил три с половиной акра земли в городе Эрит, к востоку от Лондона. Там он выстроил три одноэтажных здания, которые планировал сдавать в аренду, остальную же территорию расчистил для проведения автомобильных аукционов. Его проект «Мидуик кар окшнз» должен был потеснить главный аукцион страны – «Бритиш кар окшнз» Дэвида Уикенса.
Пообедав с Уикенсом, Экклстоун решил, что переманит покупателей лучшей инфраструктурой, особенно уповая на элегантный ресторан с коврами и мебелью ручной работы. Желая дать своему предприятию мощный стартовый импульс, он закупил у Уикенса огромную партию машин, однако в первый день торгов посетителей почти не было. Переманить у Уикенса аукциониста Джека Мосли Экклстоун тоже не смог и, недовольный скучной манерой своего ведущего, сам взялся за микрофон и молоток.
Первая неделя все равно обернулась провалом. Вдобавок ко всему один из декоративных элементов рухнул прямо на крышу ресторана. На второй месяц продажи по-прежнему шли вяло, а помещение ресторана пострадало от неотесанных посетителей. Земля стоила дороже, чем само предприятие, прибыль от которого не покрывала расходов. Экклстоун бросил свою затею. Он предложил Уикенсу выкупить компанию, пугая его серьезными убытками в случае отказа. «У них не было выхода», – считал кое-кто, полагая, что Уикенсу пришлось купить опасного конкурента, лишь бы тот не продолжал работу. Уикенс это отрицал, однако фирму у Экклстоуна все же приобрел – как раз когда тот обнаружил новое перспективное направление: легкомоторные самолеты.
Рынок двухместных самолетов оказался весьма оживленным, сделки часто совершались за наличные, однако новички нередко удивлялись царившим там этическим нормам спекулянтов с Уоррен-стрит.
Так, Крис Маршалл из Саутгемптона разместил в журнале «Флайт» объявление о продаже двухместного самолета «Пайпер-Трипейсер» за 3 750 фунтов. Экклстоун по телефону предложил 3,5 тысячи, при условии, что Маршалл пригонит самолет в Биггин-Хилл. Самого Бернарда в аэропорту не оказалось, и он попросил продавца подъехать к нему в Бекслихит. Пока Экклстоун безуспешно убеждал Маршалла взять пару машин в счет цены, его помощник демонстрировал самолет покупателю прямо на взлетной полосе. Звонок из Биггин-Хилла подтвердил, что сделка состоялась, и только тогда Экклстоун согласился купить самолет. Разозленный нежеланием Маршалла взять машины вместо денег, он швырнул чек на пол и отказался вызвать гостю такси до вокзала.
– Почему? – спросил тот.
– Да потому что с тобой убьешься иметь дело! – заявил Экклстоун.
Многие отмечали его грубость, однако всеобщее внимание она привлекла лишь в декабре 1971 года.

Десять лет назад Экклстоун решил, что долги фирмы «Комптон и Экклстоун» благополучно забыты – и вот теперь иск Управления налоговых сборов на 9700 фунтов недоимок с процентами был принят к слушанию в суде. За отказ от уплаты налогов Экклстоуну пришлось выслушать вердикт, с которым сталкивался уже не один опрометчивый и честолюбивый предприниматель. Судья Гофф охарактеризовал «махинации» Экклстоуна в отношении управляющего как «совершенно исключительные… Документы, а также сделанное им до суда заявление требуют объяснения… а его мистер Экклстоун не удосужился предоставить». Судья признал его виновным в нарушении законодательства о компаниях.
Экклстоун возмущался. Будучи уверен, что материалы суда никогда не опубликуют, он и тридцать лет спустя настаивал, что действовал по совету адвокатов и своего бухгалтера и был приговорен к крупному штрафу совершенно незаслуженно.
Извинений и объяснений в лексиконе Экклстоуна никогда не водилось. В его мире было принято заплатить штраф, а в отместку одурачить противника. За проступком всегда следовало наказание. Один делец обманул Бернарда и вскоре был приятно удивлен предложением купить по отличной цене «Мерседес-230SL хардтоп» – спортивный кабриолет с жестким съемным верхом. Заплатив наличными, он услышал от Экклстоуна: «Твой хардтоп у входа». Выйдя на улицу, тот и правда обнаружил на асфальте «хардтоп» – съемную крышу, – но без автомобиля!
Его конкурент из южного Лондона Джон Янг никогда не пытался провести Экклстоуна. Раз в неделю они встречались за ленчем, и как-то раз Янг сказал, что купил серебристый «бентли» у безутешной вдовы Педро Родригеса – мексиканского пилота, который разбился за рулем «феррари» на гонках в Германии 11 июля 1971 года.
– Знаешь, Берни, – сказал он, – я ведь вроде бы когда-то отдал тебе эту машину, а ты ее продал?
– Да.
– Вот только когда ты ее забрал, пробег был двадцать три тысячи миль, а теперь – четырнадцать. Ты просто ублюдок.
Экклстоун ответил с полным безразличием в голосе:
– Я думал, ты забудешь. Ладно, не беспокойся, все обойдется. Если будут неприятности – позвони.
– Однажды и Берни кто-нибудь облапошит, – сказал как-то Янг другому коллеге из южного Лондона, Джону Кумбу.
Тот ответил:
– Как-то я предложил Берни новый «ягуар» с пробегом всего восемьсот миль, а он: «Нет, спасибо». «Почему?» – спрашиваю я. – «Не скрутишь».
Экклстоун имел в виду, что его не интересуют машины, на которых не заработаешь махинациями с одометром. За столь неприкрытым бесстыдством скрывалось одно: он устал от автобизнеса. Экклстоуну нужна была новая жизнь и новая сфера деятельности. Несмотря на шок после смерти Риндта, он все еще слишком любил автоспорт, а денег у него было достаточно, чтобы замахнуться на победу в чемпионате. Экклстоун решил, что возглавит «Брэбхэм» – ту самую команду, из которой когда-то ушел Риндт.

В марте 1970 года Джек Брэбхэм выиграл стартовую гонку сезона в Южной Африке, отлично понимая, что триумф его будет недолгим. После нескольких неудач Экклстоун заговорил о судьбе команды с главным конструктором машины Роном Торанаком во время Гран-при Монако. В 60-е годы идеи Торанака позволили Джеку Брэбхэму трижды стать чемпионом, однако после третьего успеха в 1966 году победоносная команда угодила в полосу неудач, которая все никак не кончалась. В конце 1970 года Джек Брэбхэм признал, что уже не тот, и вернулся в Австралию, а Торанак стал единоличным владельцем компании «Мотор рейсинг девелопментс», которой принадлежал «Брэбхэм». Старший механик Рон Деннис ушел и основал собственную команду; крупнейший спонсор «Гудьир» предпочел австралийцам «Макларен»; а место первого пилота собирался занять Грэм Хилл, хотя Чепмен заявлял, что экс-чемпион еще не оправился от перелома обеих ног. Конструктором Торанак оставался превосходным, но в общении был крайне вспыльчив. Он стал искать финансового партнера – тут-то и появился Экклстоун.
Переговоры с Торанаком начались осенью 1970 года. Экклстоун предлагал стать партнерами, но Торанак отказался, предпочитая продать команду, чтобы потом выкупить свою долю обратно, если дела пойдут хорошо. К моменту смерти Риндта они так и не договорились. В 1971-м Экклстоун предложил купить «Брэбхэм», а Торанака взять содиректором. Цена, по обоюдному соглашению, должна была равняться стоимости всех активов. Торанак аккуратно все подсчитал и сказал Экклстоуну, что активы стоят 130 тысяч фунтов. Наивно полагая, что его оценка будет принята без возражений, австралиец стал тратить деньги. Экклстоун выжидал до последнего, а уже у юриста, перед подписанием документов, сказал:
– Я не согласен с суммой. По-моему, справедливая цена – сто тысяч фунтов.
Он не стал извиняться и заявил о понижении цены абсолютно спокойно, стараясь сбить оппонента с толку.
– Но мы же договорились, что подсчитаем стоимость всех активов, – пролепетал Торанак и добавил, что продает два болида и пять двигателей.
– Вот именно. Понимай как знаешь, – отозвался Экклстоун, намекая, что якобы независимая оценка Торанака не вполне корректна. – Не согласен с моей оценкой – сделай сам, как полагается. – Экклстоун был неумолим. Отлично понимая, что у Торанака нет выхода, он притворялся, будто ничего страшного не происходит: – Ты можешь отказаться.
– Мне надо подумать, – отозвался австралиец. – Не уверен, хочу ли я теперь вообще продавать.
– Дело твое.
Немного посомневавшись, Торанак согласился продать свою долю по сниженной цене. «Никто его не заставлял, – настаивал позднее Экклстоун. – Он сам так решил».
Торанак позже списывал все на собственную неопытность, заметив при этом: «Так у деловых людей принято. Я сам виноват».
Экклстоун благотворительностью не занимался. «Берни купил ему билет до дома и получил «Брэбхэм» бесплатно», – хохотали друзья, услышав его рассказ за чашечкой кофе на привычных посиделках воскресным утром в кафе «Квинз» на Бонд-стрит. Экклстоун стал членом гоночного братства за сущие гроши. Позднее он скажет: «Купить “Брэбхэм” – это как отпраздновать все дни рождения сразу… Гонки были у меня в крови. Я любил их, и все».
Его первой жертвой стал Торанак. Экклстоун признавал лишь один вид отношений: слуга и господин. По его понятиям, все решения должен был принимать только он, без всяких вмешательств со стороны. О собственном предложении сделать Торанака содиректором Экклстоун забыл. «Я веду дела, не слушая ничьих советов, – заявил он. – От советчиков я избавляюсь».
На следующий день после покупки Экклстоун поехал в Суррей, где, в городе Вейбридж, располагалась лаборатория «Брэбхэма». Он увидел неряшливые металлические сараи, полнейшее безразличие работников и был поражен небрежно-любительским подходом к делу. Предстояло изменить все и сразу. «Незаменимых нет, – заявил Экклстоун, – и я их заменю». Он велел своему аудитору Брайану Шеферду избавиться от Торанака.
– Вам без меня не справиться! – возмущался тот.
– А мы попробуем, – усмехнулся Экклстоун, а в 1972 году, когда Торанак все же был вынужден уйти, безапелляционно заявил: – Команда решила обойтись без него. Рон стал заложником собственных идей.
Единственным стоящим сотрудником оказался рослый младший конструктор из Южной Африки по имени Гордон Мюррей. От так и горел желанием трудиться, изобретать, а при недостатке средств – импровизировать. Всех остальных конструкторов уволили. «Мне нужна новая машина, которая победит в семьдесят третьем, – сказал Мюррею Экклстоун. – Вот твоя задача».
Идеальный сотрудник, по Экклстоуну, должен быть увлеченным и талантливым. Этим требованиям вполне отвечал тридцатипятилетний экс-чемпион Великобритании по мотогонкам Колин Сили. Он познакомился с Экклстоуном в конце 1970 года, когда зашел в шоу-рум Спенсера купить «форд-капри». У Сили был свой завод по производству мотоциклов, поставлявший продукцию лучшим гонщикам мира, однако японские конкуренты вытесняли его с рынка. Экклстоун попытался договориться с табачной компанией «Джон Плеер», чтобы те стали спонсорами Сили, и заслужил тем самым благодарность прославленного спортсмена.
Переговоры зашли в тупик, но Экклстоун посчитал, что Сили – работящий и честный конструктор, который мог бы заменить Торанака. Он предложил включить его компанию в состав «Брэбхэма», самого экс-чемпиона назначить содиректором «Мотор рейсинг девелопментс», а Экклстоун в этом случае инвестирует необходимые средства и спасет бизнес Сили. Они быстро договорились и вместе прибыли на производство «Брэбхэма». Вскарабкавшись на пустой ящик, Экклстоун представил Сили сотрудникам и дал слово оробевшему конструктору. Тот с трудом выдавил из себя несколько фраз, и собрание на этом закончилось. Вскоре еще не привыкший к публичности Экклстоун заявил журналисту, что планирует «масштабный прорыв» в мотогонках и «Формуле-1», рассчитывая «делать лучшие в мире машины и мотоциклы, привлечь богатых спонсоров и бороться за чемпионские титулы».
Тут-то и проявился в полную силу характер Экклстоуна, о котором раньше знали только отец, Энн Джонс да пара механиков из шоу-рума Спенсера. Особый склад мышления, побуждавший его разбирать и собирать велосипеды под навесом в родительском садике, а затем разработать детальный план перестройки шоу-рума, теперь перевернул все три корпуса «Брэбхэма» с ног на голову. «У меня четкий и ясный ум, – заявлял он. – Все должно аккуратно лежать в ящиках, и я желаю знать, кто за какой ящик отвечает». Свободная планировка зданий, по которым беспрепятственно перемещались сотрудники, с его точки зрения, означала хаос. Рецепт оказался прост. Везде вставили двери и установили заграждения, а в цехах возвели перегородки из шлакоблоков, чтобы упорядочить передвижения людей. На смену саже, смазке, плакатам и мусору пришли белая краска и белая же плитка. Даже сами болиды были выкрашены в белый цвет вместо традиционного для английских гоночных машин зеленого. Ящики для инструментов покрасили в темно-синий и, по личному распоряжению Экклстоуна, установили на каждом рабочем месте строго определенным образом. «Есть возражения?» – сурово спросил он.
Экклстоун признавал лишь тяжелый труд и идеальное исполнение, он желал, чтобы его средства расходовались эффективно. Да, денег много, но он и слышать не хотел о неповиновении и растрате ресурсов в убыточном проекте. Никаких оправданий. Этот человек обожал конфликты, война была у него в крови.
Сотрудники не должны были знать, в каком он настроении. Свое появление он всегда продумывал так, чтобы вселить трепет, и специально запугивал подчиненных вспышками гнева. Забрызганная грязью машина или распахнутая дверь здания выводили его из себя. Если во время собрания звонил телефон, Экклстоун мог зашвырнуть его в другой конец комнаты. Однажды он заметил, что уборщица говорит по телефону, – и выдрал его из стены. Даже услышав звонок за стеной, он распахивал дверь, врывался в соседнее помещение и выдирал провода из розетки. То же и в лаборатории. Однажды Экклстоун увидел, как кто-то из механиков сломал верстак, и прямо на глазах у Мюррея разбил фару на его машине. В другой раз его не устроил корпус болида – и тогда Мюррей увидел, как босс колотит ногой по металлическому листу, пока в том не образовалась дыра. Поразительно, что эти вспышки не вызывали возражений и скрытого недовольства. Сотрудники были словно зачарованные. Никто не протестовал против его поздних звонков с расспросами о незначительных мелочах.
Полнейшая непредсказуемость даже не злила – она просто поражала. «Ладно, идем обедать», – мог объявить он после гневной тирады, потом дружески поболтать за пивом и сандвичем, а по возвращении сорваться вновь. «Заткнись или проваливай», – заявил он менеджеру команды Кейту Грину, когда тот пожаловался, что машины приходится готовить к гонке в атмосфере колоссального напряжения. Он не откликнулся даже на просьбу того же Грина прибавить ему десять фунтов в неделю за постоянную работу допоздна. Экклстоун знай себе повторял: «Я подумаю», – пока Грин не отступился.
Незаменимыми могли себя чувствовать лишь несколько человек, среди них Сили. Работая по восемнадцать часов в день, он успевал следить и за собственной компанией по выпуску мотоциклов, находившейся в Бельведере – на северо-востоке Лондона. Оттуда он направлялся на южный берег Темзы – в Бекслихит к Экклстоуну, после чего ехал на запад, в штаб-квартиру «Брэбхэма», проделывая таким образом по узким дорогам больше 100 миль в день. Экклстоун, напротив, всего раз в неделю брал у себя в шоу-руме «роллс-ройс» или какую-нибудь спортивную машину и ехал на производство. Прошло несколько месяцев, и условия соглашения с Сили перестали ему нравиться. Хотя чемпион мира Барри Шин и выигрывал на мотоцикле конструкции Сили гонки чемпионатов Великобритании и Европы, вложенных Экклстоуном 4254 фунтов оказалось недостаточно. «Брэбхэм» тоже был весь в долгах. Расходы составляли 80 тысяч в год, и выплаты за сезон их едва покрывали – о прибыли и речи не шло. Чтобы выжить самому, нужно было превратить «Формулу-1» из игрушки состоятельных людей в коммерчески выгодный бизнес.
Как владелец «Брэбхэма» Экклстоун автоматически входил в ФОКА – группу английских автопроизводителей, организованную в 1963 году Колином Чепменом, чтобы экономить на доставке болидов к месту гонок. Первое появление Экклстоуна на встрече ФОКА в отеле «Эксельсиор» в Хитроу случилось в 1971 году и было окружено тайной. Владельцы и представители девяти остальных команд сомневались, что Экклстоун сможет содержать «Брэбхэм». Осторожные ответы Бернарда на вопросы о его состоянии и подобострастие, с которым он подливал всем чаю, лишь подпитывали эти сомнения. Экклстоуну же было любопытно. Он оглядел аскетично обставленную комнату и увидел группу чудаков, не имевших между собой ничего общего, кроме любви к гонкам. Их разговоры выдавали упрямое нежелание прислушиваться к чужому мнению.
Те, кому сопутствует успех, редко идут на уступки. Изобретательные британцы потеснили вечных чемпионов пятидесятых: «Феррари», «Мазерати», «Альфа-ромео» и «Мерседес-Бенц». На Гран-при Великобритании 1957 года Стирлинг Мосс на «Вэнуолле» прервал гегемонию европейских производителей. В последующем революционные болиды Чарльза Купера, Джека Брэбхэма и Колина Чепмена раз за разом опережали европейцев благодаря превосходству в технических решениях и мастерству пилотов. Разозленный мэтр «Формулы-1» Энцо Феррари насмехался над английскими «кустарями», имея в виду Чепмена, Фрэнка Уильямса и Кена Тиррела. В отличие от европейских команд, тесно связанных с производителями массовых автомобилей (та же «Феррари» принадлежала «Фиату»), британцы сплошь были из механиков или простых любителей автогонок и сами изыскивали необходимые средства. Это подталкивало их к поиску новаторских решений, но усугубляло финансовые трудности. Вспоминая те времена, Экклстоун признает, что ему повезло. Как подтвердит любой успешный бизнесмен, главное – правильно выбрать момент. Экклстоун появился именно тогда, когда британские команды были особенно уязвимы.
Рост числа зрителей, привлеченных захватывающей борьбой пилотов, повысил прибыли организаторов гонок, однако почти все британские команды едва сводили концы с концами. Каждая обговаривала гонорар за свое участие непосредственно с владельцами трасс: восемь из них находились в Европе, а остальные – в Южной Африке и Америке, – и шаткий баланс доходов и расходов был совершенно непредсказуем. Деньги делили с боем (притом что общий объем призовых никогда не превышал 10 тысяч фунтов), а Энцо Феррари, владелец главной приманки для зрителей, получал самый большой гонорар за участие – причем наличными, еще до начала каждой гонки. Остальным причиталось по несколько сотен фунтов, а платежи регулярно задерживались или вовсе где-то исчезали. Экклстоун вызвался помочь Эндрю Фергюсону, протеже Чепмена, который управлял делами ФОКА из своего домика в предместьях Нориджа.
Уже в свое первое посещение Экклстоун понял, в чем проблема. В ходе подготовки выезда в Монреаль он предложил:
– Скажи организаторам, чтобы за свой счет предоставили командам двадцать пять автомобилей.
– Нет, что ты! – возразил Фергюсон. – Мы же их раньше об этом не просили.
Вопиющая, непоправимая некомпетентность.
«С ума можно сойти», – подумал Экклстоун и уже на следующем собрании ФОКА объяснил представителям команд, как они могут зарабатывать больше. Вместо того чтобы вести переговоры с одиннадцатью автодромами поодиночке, нужно поручить представителю ФОКА согласовать гонорары за участие всех команд, а заодно снизить расходы на транспортировку машин и оборудования. Никто не возражал.
– Кто этим займется? – спросил Экклстоун. На лицах собравшихся сквозило безразличие. Никто не проявил интереса. – Что ж, придется мне, – словно бы нехотя протянул Экклстоун, – но я не желаю работать бесплатно.
Колин Чепмен ожидал, что Экклстоун потребует 10 %, и был приятно удивлен, когда тот попросил всего лишь два. Столь скромные комиссионные были одобрены единогласно, хотя Питер Уорр, который вел протокол, припоминает, что в нем значилось 4 %, а аудитор Брайан Шеферд, проверявший счета Экклстоуна, утверждает, что тот получал 7 %. Неумолимое время поглотило точные условия, принятые ФОКА на заре своего существования, но один важнейший факт можно считать достоверным: Экклстоун взял всю работу на себя, и команды единодушно согласились платить ему комиссионные.

В числе собравшихся у стола в отеле «Эксельсиор» был Макс Мосли, владелец команды «Марч» – недавно созданного производителя формулических болидов. Ему тогда был тридцать один год. Основав предприятие в Бистере в 1969 году и вложив туда вместе с двумя друзьями 10 тысяч фунтов, он уже за первый год продал десять болидов, в том числе два – весьма уважаемому в гоночном мире Кену Тиррелу. К неудовольствию команд с богатой историей, именно «марчи» в этом году были быстрее всех. Сам Мосли участвовал в гонках с 1964 года. Он приметил Экклстоуна еще в 1968-м, когда тот ездил на этапы чемпионата вместе с Риндтом, однако по-настоящему они познакомились лишь на первой ассамблее ФОКА и сошлись мгновенно. Как и Экклстоун, Мосли был поражен атмосферой взаимного недоверия и глупыми решениями владельцев команд. Берни же выделил Мосли по иной причине: «Я чувствовал, что он понимает толк в жизни». По словам Мосли, в их союзе «один естественным образом дополнял другого». Даже не зная, кто такой Мосли, Экклстоун был рад обрести соратника. Кроме того, их связывало стремление к конфликту. Оба были всегда готовы ввязаться в драку, лишь бы продвинуться к цели.
Мать Мосли Диана Митфорд была очаровательной и умной женщиной, женой Освальда Мосли – предприимчивого политика, который избирался в парламент сначала от консерваторов, а потом от лейбористов, после чего, в 1932 году, в поисках радикальных мер борьбы с Великой депрессией сменил убеждения на крайне правые. В 1933 году Мосли открыто поддержал нацистов, а его свадьба с Митфорд, еще недавно бывшей замужем за Брайаном Гиннесом, проходила в берлинском доме Йозефа Геббельса; свидетелем же был сам Адольф Гитлер. Мосли стремительно ударился в исступленную нацистскую пропаганду. Его яростно порицали еще задолго до войны. В 1940 году, когда Максу было всего десять недель, мать оказалась вместе с отцом в заключении как опасная пособница нацистов, Макс же остался с няней и жил неподалеку от тюрьмы. После войны семья Мосли уехала из Англии. Их сын учился в Ирландии, Франции и Германии. Макс был хорошо образован, говорил на нескольких языках. Он вернулся в Англию в 1958 году, изучал в Оксфорде физику и право, был секретарем юнионистского движения[8]. Еще в университете он с будущей супругой Джин (они познакомились в 17 лет на одной лондонской вечеринке и поженились три года спустя) отправился в Сильверстоун, где заболел автогонками – эта страсть преследовала его на протяжении непростой адвокатской карьеры. К моменту встречи с Экклстоуном Макс Мосли понимал, что, несмотря на все успехи, у «Марча» немного шансов выжить без правильной организации и стабильного финансирования.
Путешествуя по Европе, оба поняли, во-первых, что ФИА – центральный управляющий орган «Формулы-1» со штаб-квартирой в Париже – предвзято относится к британским командам. С одобрения ФИА баланс в «Формуле-1» был нарушен к выгоде европейских участников (в первую очередь «Феррари»), англичан же считали балластом, полагая, что они нужны лишь для количества. А во-вторых, – это было не так очевидно, но более важно, – судя по добытому Экклстоуном балансовому отчету ФИА, устроители гонок получали колоссальные прибыли. Они перечисляли всем командам 10 тысяч фунтов с гонки, хотя легко могли бы платить 100 тысяч. Владельцы трасс ловко блюли свои интересы, заключая контракты с каждой командой по отдельности и не раскрывая остальным их условий. Фактически, понял Экклстоун, британские команды сами платят за право выступать в Гран-при. Согласно его плану необходимо было действовать быстро и еще до конца 1971 года кардинальным образом поменять взаимоотношения команд – членов ФОКА с владельцами одиннадцати автодромов. Были разосланы требования, получены ответы и начаты переговоры с окопавшимся противником.
Как-то раз, в ходе подготовки, Экклстоун приехал к Мосли на Глостер-роуд с большим опозданием.
– Что случилось? – спросил Мосли обеспокоенно, поскольку Экклстоун всегда был крайне пунктуален.
– Да ничего. Одна бабушка прилетела сквозь ветровое стекло, – сухо отозвался его гость о весьма серьезном транспортном происшествии.
Они и правда были очень разные и хорошо дополняли друг друга.
Как-то Экклстоун сказал Мосли:
– Твоя беда в одном: ты хочешь, чтобы все всегда было ясно и понятно, хотя порой лучше сохранять неясность.
Коньком Экклстоуна было умение давить на слабости. Это касалось и боссов других команд, и устроителей гонок. Мосли понял, что торговцы подержанными автомобилями живут в особом мире «и даже самые честные перед продажей вытаскивают из машины радиоприемник». Когда дело дошло до распределения обязанностей, Мосли решил, что «Берни справится там, где надо врать».
Хотя по Европе они летали на двухмоторном «бигль-бульдоге» из той самой партии, что Экклстоун выкупил у обанкротившейся компании, он не упустил возможности продать Мосли такой же за 10 тысяч фунтов.
– Отличный самолет, – сказал потом Мосли, – вот только не летает, а ремонт мне не по карману.
Экклстоун ответил со своим всегдашним флегматизмом и без капли сожаления:
– Зато за обслуживание платить не надо.
К осени 1971 года Экклстоун добился от владельцев трасс и грузовых компаний улучшенных условий. Теперь предстояло договориться с властями.
В конце 1971 года в Лондон прилетела аргентинская делегация и встретилась с Экклстоуном и Мосли в «Эксельсиоре». Аргентиной тогда правила военная хунта, и генералы желали укрепить свое положение на международной арене, в связи с чем хотели провести у себя Гран-при – как обычно, в январе. К удивлению Экклстоуна, гости настояли на том, чтобы переговоры записывались, и он не отказал себе в удовольствии подшутить. Изображая полное безразличие к выступлению Мосли, он незаметно сунул в большой магнитофон лист бумаги, и вся чистая пленка без единого звука оказалась на полу. Эта шутка не повлияла на решение провести гонку. Ударили по рукам. Экклстоун вылетел в Буэнос-Айрес вместе с одиннадцатью командами, сопровождая две свои машины и три «марча» Мосли. У него была четкая цель: «Брэбхэм» должен выиграть гонку, а он сам – продемонстрировать свои организаторские способности.
– О деньгах не беспокойтесь, – заявил он владельцам команд, которые опасались проблем с переводом аргентинских песо в Европу из-за экономических санкций. – Я все устроил.
Экклстоун обещал, что замороженные в Аргентине средства будут выплачены по возвращении в Лондон. В связи с этой договоренностью среди команд и пошла гулять легенда, будто бы Экклстоун имеет две сотни счетов в банках всего мира и точно знает сумму на каждом из них.
В боксах он не ведал страха. Узнав, что между его пилотами Грэмом Хиллом и Карлосом Ройтеманном разгорелся спор: какой двигатель предпочесть, – он позвал их к себе.
– Все, не желаю больше никаких споров. Сейчас определимся с двигателем на весь сезон. Идет? – Он подбросил монетку и велел выбрать: орел или решка. – Больше про двигатели слышать не хочу.
В гонке оба пилота лавров не снискали.
К тому моменту, когда в марте 1972 года пришел черед Гран-при Южной Африки на автодроме «Кьялами» близ Йоханнесбурга, Экклстоун полностью разобрался с логистикой и был намерен добиться действительно хороших условий. Он понимал, что деловые риски значительны, однако, когда попытался убедить команды совместно финансировать компанию, которая будет защищать их интересы, ответ был предсказуем: «Нет-нет, займись этим сам». Добившись выгодных расценок от транспортной компании «Казали Миллс» (впоследствии они с Роном Шоу ее купили), Экклстоун собрал команды в отеле «Ранчо» неподалеку от Йоханнесбурга и изложил свой план. «Я гарантирую вам условия лучше, чем дают устроители гонок», – сказал он и протянул каждому из владельцев конверт с предложением, включавшим в себя сниженные расходы на доставку машин и гарантированные выплаты с каждой гонки. Взамен команды должны были подписать договор, по которому он получал право вести переговоры от их лица. По словам Экклстоуна, при таком коллективном соглашении его комиссия возросла бы до 4 % призовых. Никто из собравшихся не сомневался в его искренности. Этот торговец подержанными автомобилями убедил своих конкурентов, что на его слово можно положиться и соглашение достаточно скрепить простым рукопожатием. Никто не возражал. Владельцы команд единогласно приняли предложение. Никто не возмущался, что Экклстоун кладет себе в карман деньги за счет экономии на транспортных расходах или что он рассчитывает выговорить для себя дополнительные выплаты с каждого автодрома. К 1973 году с сепаратными переговорами о гонорарах за выступление было покончено, а перевозка людей и машин обходилась дешевле – двойной успех. Теперь команды могли сосредоточиться на гонках, победах и собственном удовольствии.
«Я не строил планов, – признавался Экклстоун позднее, – потому что не знал, что будет дальше. Я сильно рисковал».
Чтобы работать эффективнее, он назначил на место Эндрю Фергюсона Питера Макинтоша, служившего механиком в ВВС и робко твердившего о своем участии в знаменитой пилотажной группе «Красные стрелы», а секретарше Энн Джонс поручил собирать деньги и выплачивать их командам. Неохотно подписанное ими соглашение о передаче Экклстоуну административных функций было большой удачей новичка. Теперь он мог превратить ФОКА из управляющего органа в коммерческое предприятие, у которого – стоит отметить – не было ни одного конкурента.
Через месяц Экклстоун предложил устроить гонку в Рио-де-Жанейро. Он заключил контракт с владельцами автодрома и договорился о финансовой поддержке с бразильской телекомпанией «Глобо». Поскольку эта гонка не была включена ФИА в календарь чемпионата мира, члены ФОКА согласились участвовать лишь при условии, что выплаты гарантирует лично Экклстоун. Пока команды грузили машины в аэропорту Хитроу, Мосли в Рио-де-Жанейро вел переговоры с «Глобо». Вскоре он сообщил Экклстоуну безрадостные новости: на выплату командам пойдут деньги, вырученные за билеты. Их легко могли надуть. «Все прекрасно, вылетаем, – объявил Экклстоун командам. – О деньгах не беспокойтесь, я все устрою». Игрок пошел на риск. Команды вместе со своими машинами и оборудованием погрузились в самолет, довольные, что Экклстоун обо всем договорился. Колин Чепмен, Кен Тиррел и Фрэнк Уильямс держали себя с ним так, словно «Формула-1» – их совместный бизнес.
На полпути через Атлантику Уильямс оторвал Экклстоуна и шефа «Макларена» Тедди Майера от нард и попросил ссуду. Раньше он был механиком и бакалейщиком, потом стал гоняться на «Остине-А35», а всеми делами управлял из телефонной будки по соседству с гаражом, где работал. С Экклстоуном они познакомились в ресторане «Сан-Лоренцо». Его привел Пирс Каридж, с которым они жили в одном доме, Экклстоун же был с Риндтом. Уильямс не мог позволить себе вести столь роскошный образ жизни, но вечно «ошивался поблизости», и все знали, что у него финансовые проблемы. В Бразилии он рассчитывал получить конверт с деньгами, а пока нуждался в дополнительных средствах. Бросив кости, Экклстоун согласился предоставить ссуду под залог двигателя. Уильямс не возражал. Экклстоун оказался просто бесценной находкой.
Гонка понравилась и командам, и бразильским зрителям. Экклстоун получил от телевизионщиков наличные, и боссы команд распихали их по чемоданам.
Лишь европейцы, засевшие в Париже и Монако, были недовольны. Ведя переговоры с автодромами, Экклстоун рассчитывал забрать бразды правления «Формулой-1» у устроителей гонок. Он хотел реорганизовать «королевские автогонки» всего за несколько месяцев. Особенно разочарован был организатор Гран-при Монако Мишель Боэри. Заручившись поддержкой ФИА, он перешел в контратаку. Чтобы показать, в чьих руках настоящая власть над гонками, Боэри объявил, что теперь в Гран-при Монако будет участвовать лишь шестнадцать машин. В Мадриде Мосли провел с ним переговоры и добился согласия на участие двадцати шести машин, однако, когда английские команды прибыли в Монако, Боэри снова передумал. Он объявил, что на старт выйдут лишь двадцать две машины. Обсудив положение с командами, Мосли передал Боэри, что те будут бойкотировать гонку, если он не выполнит условия соглашения. В отместку полиция Монако заперла боксы команд – членов ФОКА и не пускала их к машинам. Ситуация зашла в тупик. Команды отказывались выходить на старт, пока к гонке не будет допущено двадцать шесть болидов, а зрители уже стали понемногу прибывать. Взволнованный Боэри на словах согласился с условиями, однако Экклстоун был неумолим. Пока он не увидит двадцать шесть подписанных разрешений, гонка не состоится. Боэри сдался. Экклстоун с заветной бумагой в руках пошел в боксы, уселся в кокпит своего «брэбхэма» и отпустил тормоза. Машину катили на стартовую решетку, и он даже не прикасался к педалям, однако одно из колес случайно отдавило ногу полицейскому. Экклстоун только улыбнулся разгневанному служителю закона…
Успех окрылял. Экклстоун решил доказать, что он не просто эффективный управленец, но еще и действует в интересах команд. Чепмен, Уильямс и Майер быстро признали в нем диковинную птицу. На собраниях ФОКА Экклстоун записывал все пожелания на желтых стикерах и обещал найти решение. Заручившись поддержкой команд, он стал требовать от устроителей гонок повышения выплат. Европейские автодромы начали платить небольшим командам около 15 тысяч фунтов. Экклстоун хотел получать по 15 тысяч с каждой гонки, а если она проходила не в Европе, то даже больше, поскольку нужно было покрывать дополнительные расходы. Он утверждал, что ФОКА сама будет перечислять деньги командам. Владельцы трасс жаловались, что билетные сборы всегда одинаковы и они не могут платить больше. Чтобы понять тактику противника, Экклстоун посреди встречи в Хитроу вдруг объявил перерыв, давая сторонам возможность обдумать свои позиции. «Мы подождем здесь», – сказал он, а остальным предложил покинуть помещение. Едва дверь закрылась, он бросился к мусорной корзине, чтобы прочитать записки, которыми члены делегации обменивались в ходе переговоров.
Любая попытка втиснуть Экклстоуна в какие-то общепринятые рамки была обречена на неудачу. Он выглядел вполне респектабельным бизнесменом, однако, как говорил Мосли, «если в полете вам нужно будет высморкаться, то не успеете вы убрать платок, как рука Берни уже окажется на подлокотнике».
К началу сезона 1973 года все автодромы подписали контракты с ФОКА на более или менее приемлемых условиях. Представители других континентов: аргентинцы, южноафриканцы и бразильцы – согласились перечислять по 110 тысяч фунтов, а европейские автодромы повысили выплаты до 56 тысяч. Не всегда это было выгодно. Скажем, гонка на нью-йоркском автодроме «Уоткинс-Глен» оказалась убыточной, однако Экклстоун об этом умолчал. Он знал, что командам все равно. «Они не хотят рисковать», – жаловался он Мосли.
Поскольку команды доверяли его организаторским способностям и поручили решать все денежные вопросы, он предложил распределять призовые согласно спортивным результатам. Экклстоун разработал сложную формулу, которая учитывала не только занятые в гонке места, но и результаты свободных заездов, места на стартовой решетке, успехи в прошедших чемпионатах и не добравшиеся до финиша машины. Все согласились, что нынешняя система никуда не годится, и собрания ФОКА превратились в серьезное мероприятие. Желая укрепить свои позиции в глазах устроителей гонок и спонсоров, Экклстоун решил избавить организаторов Гран-при от риска, что какая-то из команд вдруг не выйдет на старт и зрители окажутся разочарованы. Он планировал предоставить свои личные финансовые гарантии, что все восемнадцать машин команд – членов ФОКА будут участвовать в каждой гонке. Такое соглашение, полагал он, лишь подчеркнет неспособность ФИА обеспечить явку участников. В 1973 году на одном из собраний ФОКА он изложил план, включавший в себя финансовые санкции против нарушивших контракт. Ожидая массовых протестов, он тут же начал сыпать анекдотами и перевел разговор на другую тему, отметая по ходу любые возражения. Убедившись, что окончательно всех запутал, он стал подробно излагать свой план. «Сколько мы получим?» – спросил кто-то из боссов, рассчитывая прояснить, в чем коммерческий интерес Экклстоуна, однако тот всегда избегал полной ясности. Он снова сменил тему, чтобы отвлечь внимание, а потом обратился за поддержкой к Фрэнку Уильямсу.
На Уильямса можно было рассчитывать: он тоже торговал подержанными машинами и при этом жил не по средствам. Год назад, отправляясь на американский этап, он по пути в аэропорт заезжал в банк и брал там ссуду, чтобы заплатить собственным механикам. Уильямс регулярно одалживал у Экклстоуна по 5 тысяч фунтов, которые всегда возвращал к указанному сроку, однако недавно попросил уже 8 тысяч. К изумлению Экклстоуна, сразу после этого Уильямс отправился покупать дорогие кашемировые свитера. Впрочем, в 1973 году Экклстоун решил положить этому конец. Уильямс не вернул ссуду, залогом по которой был один из двигателей, и за ним пришлось отправлять «бригаду Берни» – двоих ребят из Ист-энда, знакомых ему еще по Уоррен-стрит. Экклстоун охотно помогал друзьям, но никогда не проявлял щедрость в ущерб собственным интересам. Уильямс в итоге вернул ссуду, и все пошло по новой. Экклстоун рассчитывал на его поддержку в ФОКА и ожидал, что выступление Уильямса склонит остальных согласиться на финансовые гарантии устроителям гонок. Все решения могли приниматься только единогласно.
Главным оппонентом Экклстоуна был Кен Тиррел – долговязый и недоверчивый лесопромышленник, который даже как-то раз запрыгнул на стол в ходе переговоров, чтобы его напугать. «Если не заткнешься, вышвырну тебя в окошко», – усмехнулся тогда Экклстоун в лицо гиганту. Тиррел, разумеется, выступал против предложенных гарантий, и Экклстоун рассчитывал, что Уильямс отвлечет его внимание. В конце концов команды, устав от споров, приняли план Экклстоуна, который в обмен гарантировал им оговоренные выплаты. Все с облегчением разъехались. Впоследствии владельцы команд осознали: Экклстоун опять добился своего, однако, по большому счету, их устраивало, что он ведет все переговоры и берет на себя финансовые риски. Его комиссия вполне логично выросла до 8 %, и никто не возражал.

Успехи Экклстоуна порождали и новых врагов. Деспотичный голландец из ФИА Генри Трой, заручившись поддержкой представителей Франции и Германии, перешел в контратаку. Он обратился в Британский королевский автоклуб (БКА), где его выслушали благосклонно. Эти «рыцари пиджака и бокала», знаменосцы британского консерватизма, согласились, что влияние Экклстоуна чересчур велико. Узнав об их недовольстве, сам Экклстоун заявил: «БКА – это клуб для джентльменов, только в нем нет ни одного джентльмена».
Далее Трой стал предлагать командам деньги, чтобы те перестали поддерживать Экклстоуна. Ему отказали все, кроме Грэма Хилла – тот, недовольный политикой Экклстоуна, ушел из «Брэбхэма» и выступал за собственную команду, однако в ФОКА не входил.
После ухода Хилла Бернард реорганизовал «Брэбхэм». Усвоив у Колина Чепмена, как важен для победы баланс двигателя, шасси, покрышек и правильной стратегии на гонку, он в 1973 году поручил Гордону Мюррею сконструировать новую машину, а сам погрузился в непростые финансовые дела команды. Британская экономика переживала спад, а после арабо-израильских войн и сокращения нефтяных поставок по стране прокатилась волна забастовок. Банки объявляли о банкротстве, инфляция росла, а цены на недвижимость рухнули. В долги Экклстоун не влез – он вообще не любил одалживать деньги, – однако финансовых потерь терпеть не мог.
Первым пострадал Сили. Экклстоун не выносил неудачников. Как и многие конструкторы, Колин был совершенно беспомощен в деловых вопросах. Экклстоун видел, что без его инвестиций фирма Сили не протянет и дня, а вкладывать в нее – просто терять деньги. «Я финансирую твои развлечения, – сказал Экклстоун. – Вбухиваю средства в тонущий корабль и оплачиваю твои просчеты». Он решил объявить компанию Сили банкротом, несмотря на протесты владельца. Если хочет – пусть выкупает оборудование на аукционе. Проблемы Сили его не волновали.
«Я не виноват, что компания Сили обанкротилась, – говорил он. – Там и раньше были проблемы – он же не просто так просил помощи. Если бы дела шли хорошо, он бы ко мне не обращался». Сили сохранил свой пост в «Брэбхэме», но когда Экклстоун однажды утром застал его в заляпанном маслом комбинезоне (двигатели всю ночь готовили к гонке в Бельгии), то не проявил ни капли сочувствия.
– Иди переоденься, – рефлекторно бросил он.
Экклстоун знал, что «Формула-1» живет за счет энтузиастов, готовых за гроши трудиться круглые сутки. Но и тут надо было знать меру. Когда Бернард не позволил Сили взять грузовик, чтобы выручить угодившего в беду друга, свое решение он объяснил так: «Сили раздражает остальных сотрудников “Брэбхэма”».
«Мое терпение лопнуло. – Конструктор не простил Экклстоуну этого отказа. – Нужно было помочь товарищу… Я здорово разозлился». Сили ушел, но тут же оказался втянут в долгие разбирательства с Экклстоуном по поводу страховых взносов на общую сумму в 1200 фунтов. Пытаясь получить свои деньги, Сили вдруг понял, что у него нет копии трудового договора – такое впоследствии не раз встречалось в практике профессиональных отношений Экклстоуна с сотрудниками. Экклстоун всегда соблюдал договоренности – без разницы, устные или письменные, – но крайне важно было понимать их условия и иметь при себе копию. Полные энтузиазма сотрудники порой об этом забывали, и тогда контракт исчезал в недрах портфеля, с которым Экклстоун не расставался. В данном случае договор с Сили оказался «утерян», пока кто-то по ошибке не выслал копию его юристу. В итоге тот все же получил от компании Экклстоуна 600 фунтов.
Уход Сили пришелся на критический момент в карьере Экклстоуна. «Формула-1» вошла в его жизнь как увлечение, деньги на которое брались из автобизнеса, – теперь же она заняла центральное место. Он ни в чем себе не отказывал, ФОКА приносила доход, а Чепмен продемонстрировал, как можно зарабатывать на «Формуле-1», если найти спонсора и побеждать в гонках. Продажи машин падали, Экклстоун все реже появлялся в шоу-руме Спенсера, и преуспевающая компания превратилась, по словам его аудитора Брайана Шеферда, в «пустышку». Введенный в 1973 году налог на добавленную стоимость существенно осложнил наличные расчеты. Экклстоун понял, что автобизнес здорово изменился. «Ухожу на покой, – шутил он. – Не желаю работать на государство сборщиком налогов. Теперь буду с «Брэбхэмом» путешествовать по миру». Он продал шоу-рум Спенсера и обустроил себе офис в Гринвиче, неподалеку от «Катти Сарк».
В помещении над принадлежащей «Брэбхэму» мастерской по ремонту двигателей «альфа-ромео» с Экклстоуном работала одна Энн Джонс. Его доходы резко упали и теперь складывались из арендной платы за объекты недвижимости и кое-каких поступлений от автобизнеса. Впрочем, менеджер из отделения банка «Ллойд» в Бекслихите все же заглянул с визитом к своему лучшему клиенту – хотя тот брал кредит всего пару раз. «Как его звать?» – спросил Экклстоун у Джонс, когда посетитель ушел.
По средам он ездил в Вейбридж. Гордон Мюррей обещал разработать машину, которая заткнет за пояс «лотусы». Конструкторы хлопотали вокруг белоснежного болида в новеньких комбинезонах, инструменты были аккуратно разложены – все выглядело замечательно. Снаружи красовалась гордость Экклстоуна – первый в мире трейлер для перевозки болидов с надписью «Брэбхэм» на металлическом боку. Для поездок на Гран-при внутри была оборудована новенькая кухня. Бернард шел на риск, понимая, ради чего рискует. «Формула-1» только и ждала, чтобы кто-нибудь превратил ее в доходный бизнес. Экклстоун не верил своему счастью.
– Ничего еще не решено, – мечтательно сказал он Мосли, и тот понял, что Экклстоун хочет основать целую империю.
На первом собрании в 1971 году Экклстоун уверял, что все команды равны и что любые изменения будут происходить исключительно с их единогласного одобрения. Прошло два года, и он взял управление в свои руки.
«Я больше не волновался, – признался Мосли, – и не пытался его остановить». Изменилась и цель их партнерства. Мосли предстояло стать посредником в переговорах с БКА, председатель которого дал задний ход и решил наладить отношения с бывшим торговцем подержанными автомобилями.

4
Борьба

Коллеги по автобизнесу отмечали, что Экклстоун изменился. Чувствуя, что богатство совсем рядом – только руку протяни, он утратил весь свой добродушный шарм. «Не лезь туда!» – рявкнул Берни, когда его старый приятель Рон Шоу за традиционным субботним кофе в шутку заметил, что он тоже хотел бы отщипнуть кусочек от пирога «Формулы-1». Они с Шоу больше не владели совместно компанией «Казали Миллс» – сотрудничество резко оборвалось, но Экклстоун по-прежнему любил поболтать с приятелями: букмекером Тони Моррисом, валютчиком Харольдом Даффманом, Брайном Гилбертом, который недавно скупил ряд компаний Роберта Максвелла после краха его империи, и своим портным Фрэнком Фостером. Однажды он пригласил и Макса Мосли. Перед его приходом официантку предупредили, что их приятель только-только вышел из тюрьмы и его нужно накормить очень плотным английским завтраком.
– Он очень гордый и будет отказываться, – сказал Экклстоун, – но ты не поддавайся.
Мосли, конечно же, стал отказываться от жирного.
– Унесите, я не голоден, – говорил он.
– Вам надо позавтракать, – настаивала официантка.
– Это невозможно есть! – возмущался Мосли, и не подозревая, что собравшихся его растерянность чрезвычайно веселит.
Вскоре посиделки переместились из «Квинз» в кафе «Ришу» на Бонд-стрит. Амбиции Экклстоуна вышли на новый уровень.
В отличие от «Феррари» и «Мерседеса», британские команды «Формулы-1» не финансировались богатыми автопроизводителями. Даже возросшие выплаты за участие не покрывали расходов. Закрыть дыру в бюджете можно было за счет рекламы на болидах.
После того как в 1968 году Колин Чепмен выкрасил «лотус» в цвета «Голд лиф», табачные корпорации искали возможности разместить свою рекламу на болидах и комбинезонах гонщиков. Компания «Бритиш американ тобакко» подписала двухлетнее соглашение на сумму 50 тысяч фунтов в год с командой «Бритиш рейсинг моторс» (БРМ), выступая за которую Грэм Хилл стал чемпионом. БРМ предстояло рекламировать принадлежавшую табачной корпорации марку косметики «Ярдли». Болиды перекрасили в розовый. В 1971 году ставки выросли. Готовясь продавать в Европе сигареты «Мальборо», компания «Филип Моррис» переплюнула «Бритиш американ тобакко» и стала платить БРМ 100 тысяч фунтов в год, что почти покрывало расходную часть бюджета. Болид, раскрашенный под сигаретную пачку «Мальборо», был с большой помпой представлен на специальной презентации. На каждом Гран-при девушки, одетые в цвета «Мальборо», раздавали сигареты и развлекали гостей компании «Филип Моррис». Однако дружелюбный и расточительный шеф БРМ Луис Стэнли потерял хватку и лишился чемпионской машины и пилотов. Спад команды негативно сказался на имидже «Мальборо», и в 1972 году контракт продлевать не стали. «Филип Моррис» нужна была новая команда, и вся «Формула-1» замерла в напряжении. Корпорация поставила единственное условие: одной из машин должен управлять бразильский пилот Эмерсон Фиттипальди. К фаворитам причисляли «Макларен» во главе с солидным и симпатичным Тедди Майером и «Брэбхэм» Экклстоуна, с которым начинали считаться. Экклстоун знал, что «Макларен» связан железобетонным контрактом с «Ярдли», тогда как у «Брэбхэма» серьезных обязательств ни перед кем не было. Видя, какой договор Чепмен подписал с «Джон Плеер», Экклстоун только злился на своих мелких спонсоров: нефтяную компанию, производителя часов и пивоварню. Против сделки с «Брэбхэмом» выступал Филип Дюффелер – тридцатидвухлетний американец-полиглот, отвечавший в «Филип Моррис» за спонсорские контракты в спортивной отрасли. Он склонялся в сторону «Макларена», однако согласился встретиться с Экклстоуном на вилле в Швейцарии, где отдыхал вместе с Фиттипальди.
Встреча прошла неудачно. Дюффелер был горячим поклонником «Формулы-1», но Экклстоуна недолюбливал и амбиций его не одобрял. По его версии, события развивались так: в ходе обсуждения они вдвоем вышли на балкон. «Тут Берни спросил, – рассказывал потом Дюффелер, – не соглашусь ли я на, скажем так, некий подарок». Слова Экклстоуна в его интерпретации можно было понять как предложение своего рода помощи лично Дюффелеру в обмен на спонсорский контракт с «Брэбхэмом».
Тридцать семь лет спустя Дюффелер отрицал, что под «помощью» имелась в виду взятка: «Он просто предложил помочь». В 2004 году Экклстоуна спросили про историю с Дюффелером. Он заявил, что не помнит ни про какой «подарок» и вообще не выходил на балкон.
«Знаешь, – объяснял Экклстоун Терри Ловеллу, – если прижать меня к стенке, приставить пулемет ко лбу и спросить: «Ты точно не говорил такого?», то я отвечу: «Нет, не уверен», потому что уже просто не помню. Но я вполне мог сказать и: «Твои усилия заслуживают вознаграждения». В подобных ситуациях всегда так. Обычно сразу говорят: «Хочу процент». Подойти и попросить «комиссионные» – это элемент деловых переговоров. Очень жаль, но так уж устроен мир».
Через шесть лет, в 2010-м, Экклстоун снова сказал, что плохо помнит ту встречу, и едко добавил: «Наверное, я мало предложил». Чтобы освежить память, он поговорил с Джоном Хоганом – тогдашним помощником Дюффелера. По рассказам Хогана, Дюффелера в «Филип Моррис» считали «фантазером». Это недопонимание между крупнейшим спонсором «Формулы-1» и главой объединения английских команд сыграло важную роль в борьбе за власть в автоспорте, которую Экклстоун вел на протяжении следующих семи лет.
В конце концов Дюффелер отвез Экклстоуна в аэропорт Женевы. Попрощались они довольно холодно, впрочем, Экклстоун впоследствии звонил Дюффелеру узнать, что тот решил. Однако Тедди Майер сумел расторгнуть контракт с «Бритиш американ тобакко» и уже готовился подписать с «Филип Моррис» новое соглашение о сотрудничестве, которому суждено будет продлиться двадцать два года. Дюффелер вспоминал, как лично сообщил эту новость Экклстоуну в Лондоне, после чего разговор продолжился в весьма желчном ключе. «Я не питал к Дюффелеру особой любви, – признался Экклстоун. – Он-то считал себя героем». Надежды Дюффелера, что Экклстоун окажется очередным мелким выскочкой и скоро исчезнет с горизонта, рассеялись во время Гран-при Аргентины 1974 года.

Экклстоун прибыл в Буэнос-Айрес в самом начале января 1974 года. Он верил, что Гордон Мюррей сумел создать чемпионскую машину. Его первый пилот Карлос Ройтеманн мечтал о победе, особенно в родных стенах. В отеле, у бассейна, где собрались все прибывшие на гонку, царило оживление. Один немецкий гонщик проплыл под водой весь бассейн туда и обратно, но Экклстоун отозвался о его достижении пренебрежительно. Когда другие заявили, что сам-то он так не сможет, Берни переспросил:
– Значит, я не смогу переплыть бассейн под водой и вернуться?
– Не сможешь, – отозвались все хором.
– Хорошо, сколько поставите?
– Сто долларов! – понеслось отовсюду.
– Давайте тогда обговорим все условия. Вы считаете, что я не смогу проплыть под водой туда и обратно? – Кругом закивали. – Ладно, – сказал Экклстоун и велел Херби Блашу: – Принеси-ка мне трубку с маской.
Проигравшие сошлись во мнении, что и в переговорах Экклстоун использовал схожую тактику. Пройдя школу торговца автомобилями, он не только помнил прописанные условия, но часто полагался на то, чего никто не принимал во внимание, – в данном случае на трубку с маской.
Заняв седьмое место в Аргентине, а потом и в Бразилии, Карлос Ройтеманн отправился с Экклстоуном в Южную Африку. На «Кьялами» всегда было весело. В отеле «Ранчо», как обычно, хватало симпатичных девушек из обслуживающего персонала, а зрители прибывали десятками тысяч в предвкушении захватывающей гонки. К всеобщему изумлению, первым финишировал Ройтеманн. Владелец команды ничуть не удивился и отказался праздновать первую победу в Гран-при. Точно так же не праздновал он и успехи в Австрии и США. Экклстоун всегда покидал трассу до того, как перед Ройтеманном мелькнет клетчатый флаг. «Не люблю, когда что-то заканчивается», – объяснял он своему пилоту. Эту чувствительность иногда принимали за слабость. На самом деле настоящей радостью для него было увидеть, как сыграет рискованная ставка, а потом сгрести со стола выигрыш. Истинный волк-одиночка, он никогда не дружил с наемными работниками. Дела «Брэбхэма» пошли на лад, но Экклстоун все бесился. «Машины были грязные!» – орал он Блашу. Досталось за какой-то проступок и Мюррею. Единственной радостью стал телефонный звонок от графа Витторио Росси с приглашением посетить Монако.
– Можешь себе представить: торговец подержанными автомобилями ужинает с графом? – спросил он Блаша, вернувшись из поездки со спонсорским предложением «Мартини» на 1975 год. На белых болидах появились алые полосы.
Успех на трассе позволил Экклстоуну зарабатывать деньги привычным способом, хорошо знакомым всякому, кто сталкивался со спекулянтами на Уоррен-стрит. Первыми этот способ испытали на себе организаторы Гран-при Канады, где «Формула-1» превосходила популярностью все остальные виды спорта. Экклстоун потребовал от автодромов Канады и США платить за каждую гонку уже 350 тысяч. Канадцы отказались увеличить выплаты в 1975 году, и тогда Экклстоун выдвинул ультиматум: если деньги не будут переведены к указанной дате, гонка не состоится. Срок прошел, и он объявил об отмене Гран-при Канады. Устроители тут же согласились доплатить, однако, к своему удивлению, получили отказ. «Если я что-то пообещал, то так и будет», – спокойно объяснил Экклстоун. Это была не угроза, а просто объяснение его абсолютно негибкой деловой политики. Если кто-то из представителей команд сомневался в решениях Экклстоуна, то Мосли тут же их успокаивал. Усвоив урок, канадские организаторы нашли дополнительные средства, и Экклстоун согласился вернуть монреальскую гонку в календарь уже на следующий год.
Вскоре ту же тактику Экклстоуна испытали на себе парижские функционеры ФИА. Он уже неплохо зарабатывал в ФОКА (до этого момента называвшейся не FOCA, а FICA), но хотел все больше и больше. Он требовал с каждого из европейских автодромов по 270 тысяч долларов за гонку, а также оплату расходов команд. Их вполне предсказуемые возражения работали на Экклстоуна и его масштабный план.
Он понимал, какие выгоды принесли бы «Формуле-1» трансляции гонок, однако спутниковое телевидение еще только зарождалось. Не имея возможности вести репортаж напрямую, телекомпании записывали фрагменты гонок на пленку, доставляли их в студию, там обрабатывали, монтировали и лишь затем показывали в новостных выпусках. В Великобритании гонки не освещались даже в столь жалком объеме. Дирекция «Би-би-си» отказалась транслировать «Формулу-1» после того, как на болиде Джона Сертиса появилась вызывающая реклама презервативов «Дюрекс». Переубедить вещательную корпорацию не представлялось возможным, пока на телевизионные права не существовало спроса и, как следствие, отсутствовала конкуренция. В Рио Экклстоун случайно познакомился с американским спортивным агентом Марком Маккормаком. Его рассказ о продаже прав на трансляции тенниса натолкнул Экклстоуна на мысль не просто торговать телеправами, но еще и предлагать на гонках спонсорские пакеты.
Маккормак не только основал «Ай-Эм-Джи», но и был агентом ряда известных спортсменов, в том числе Джеки Стюарта и Грэма Хилла. Он рассчитывал править «Формулой-1» вместе с Экклстоуном. «Маккормак споткнется о собственное эго, – заметил Джон Хоган, – да и вообще это слишком сложно». Экклстоун отклонил предложение американца, но усвоил его идеи.
Без всякого предупреждения он включил в контракты с автодромами пункт о передаче ФОКА телевизионных прав на «Формулу-1». Поскольку телевидение казалось вопросом второстепенным, никто возражать не стал. Владельцы трасс были заняты борьбой с попытками Экклстоуна выговорить для команд еще больше денег. В ответ он потребовал вновь увеличить сумму выплаты командам – до 300 тысяч долларов за гонку. Взбешенные невозможностью выступить единым фронтом (Экклстоун всегда вел переговоры с каждым автодромом отдельно, а сам представлял все команды разом), устроители гонок обратились в парижскую штаб-квартиру ФИА с требованием призвать противника к порядку. ФИА отреагировала ультиматумом: если Экклстоун не прекратит требовать больше денег, британские команды будут исключены из чемпионата 1976 года. Экклстоун был рад объявлению войны, хоть и не ожидал его.
Встреча с Пьером Юже, бельгийским чиновником в отставке, направленным блюсти интересы ФИА, была запланирована все в том же «Эксельсиоре». Едва все собрались, завыла пожарная сирена. Кое-кто бросился в фойе, опасаясь очередного теракта ИРА, Экклстоун же с всегдашним хладнокровием скомандовал: «За мной», – и двинулся к черному ходу. «Другие пусть бегут туда. Бомбу скорее заложат у главного входа».
Очередную встречу назначили на ноябрь 1975 года в Брюсселе. Экклстоун вошел в помещение вместе с Мосли и сразу заметил, что несколько картин висят криво. С невозмутимым видом поправив их, он безучастно посмотрел на Юже. Этот представитель загадочной бюрократической организации энтузиастов от автоспорта, размахивая тростью, распространялся о том, что чемпионат 1976 года не начнется, пока ФИА не одобрит условия соглашения между ФОКА и организаторами гонок. В понимании Экклстоуна правила существовали исключительно для того, чтобы их обходить.
– Мы вложили деньги, – заявил Экклстоун и объяснил, что соглашения заключены между ним и владельцами автодромов. – А где ваши деньги? – накинулся он на Юже. – Если мы не выйдем на старт, вы потеряете «Формулу-1».
Мосли удовлетворенно заметил, что Юже ошарашен. Чем бы ФИА ни грозила, без британских команд гонки не состоятся.
– Давайте говорить серьезно, – продолжил Экклстоун.
Рядом с Юже сидел Жан-Мари Балестр – богатый и задиристый французский издатель, который в годы Второй мировой служил во французском подразделении СС и даже фотографировался в нацистской форме. Этот любитель автоспорта всегда одевался с иголочки и грезил властью. Экклстоун сразу подметил его слабое место. Балестр был человеком несдержанным, тщеславным и далеко не таким умным, как считал он сам, из-за чего регулярно попадался в расставленные сети.
– Нам нужны деньги, а не ты! – нетерпеливо выкрикнул он и сломал карандаш.
Экклстоун эффектно осадил задиру. Он поднялся, как ни в чем не бывало подошел к двери и выключил свет.
– Видишь, я даже темноты не боюсь – не то что тебя.
Оба чиновника спасовали перед врагом, который не давал передышки. В ледяном взгляде Экклстоуна Максу Мосли виделась бесстрастная, неумолимая сила, способная подавить любое сопротивление. Юже не стал возражать против суммы в 270 тысяч долларов за гонку. Экклстоун не удержался от искушения потребовать еще 5 тысяч сверху. Мосли был ошарашен.
– Bon, – с кислой улыбкой признал поражение Юже.
Экклстоун всегда знал, что удачу нужно заслужить. Чемпионат 1976 года был спасен.

Следующим на очереди стал Карлос Ройтеманн. «Брэбхэм» уверенно начал чемпионат 1975 года, хорошо выступив в Аргентине, Бразилии и Германии, но затем удача от команды отвернулась. Ники Лауда на великолепном болиде «Феррари» рвался к победе, следом за ним шел Фиттипальди из «Макларена». Ройтеман держался третьим с большим отставанием от лидеров. Наступил сентябрь, и в Монце, предпоследней гонке сезона, итоговый успех пришедшего третьим Лауды вдруг оказался под угрозой. Представитель ФИА взял из его машины образец топлива.
– С горючим все нормально? – поинтересовался Лауда у руководителя команды «Феррари» Луки Монтеземоло.
– Да, – ответил тот.
– Точно?
– Ну, вообще-то, мы там кое-что пробовали… – признался Монтеземоло.
Лауда помчался к Экклстоуну.
– У меня взяли топливо на анализ. Что делать?
Экклстоун отыскал стюарда ФИА.
– Дай-ка посмотреть образец, – потребовал он и выхватил пробирку. – Какое ж это топливо? – усмехнулся он, выливая содержимое на землю. – Это моча.
Лауда в итоге стал чемпионом.
Экклстоун рассчитывал, что удача повернется к нему в 1976-м. Он перешел с двигателей «косуорт» на «альфа-ромео», которые производитель поставлял бесплатно. Новый двигатель стал ломаться во всех гонках подряд, начиная с Бразилии. Ройтеманн раз за разом сходил с дистанции. Расстроившись, он стал требовать повышения зарплаты, однако Экклстоун отказал. «Другой найдется», – рассудил он – точь-в-точь как Энцо Феррари, который не желал признавать заслуги пилотов, считая, что гонку выигрывает машина. Правда, он никогда не винил пилота, если машина не выигрывала.
Ройтеманн решил уйти и стал пилотом «Феррари», а Экклстоуну выплатили неустойку за разрыв контракта. «Я даже помог ему вытрясти из «Феррари» побольше денег», – говорил Экклстоун, веривший в своего второго пилота, тридцатидвухлетнего бразильца Карлоса Пасе. Финансы его не волновали. Контракт с «Мартини» и бесплатные двигатели благотворно сказались на бюджете «Брэбхэма».
Европейским этапам «Формулы-1» в 1976 году сопутствовал необычный ажиотаж. Мало того, что сами гонки проходили на редкость увлекательно, так еще и имя очаровательного светловолосого гонщика «Макларена» Джеймса Ханта то и дело мелькало в заголовках газет в связи с его амурными похождениями. Жена Ханта Сьюзи ушла к актеру Ричарду Бертону, и пилот теперь не пропускал ни одной юбки и вечеринки. Газеты весь сезон следили за его подвигами, не забывая упомянуть жгучую зависть конкурентов. Однажды репортеры пробрались в его номер, и, когда Хант вернулся туда (само собой, с очередной подружкой), вся комната от пола до потолка была заставлена включенными на полную громкость телевизорами.
На трассе же Хант поначалу не мог составить Ники Лауде конкуренцию в борьбе за звание чемпиона. Его «макларен» то и дело ломался, и в июле в Брандс-Хэтч Лауда праздновал победу уже в пятый раз. «Хитер, мошенник», – отзывался Экклстоун об австрийце, который вступил в пору расцвета и то выходил вперед с самого старта, то «отсиживался сзади и пожинал плоды после аварии лидеров». Непредсказуемую манеру Ханта, успехи которого в борьбе с Лаудой зависели исключительно от настроения британца, Экклстоун называл другим словом: «волшебство».
Поразительно зрелищной выдалась гонка на калифорнийской трассе в Лонг-Бич. Экклстоун убедил «братство» провести этап чемпионата на старой трассе к югу от Лос-Анджелеса. Команды жаловались, мол, это далеко, а город – настоящее захолустье. Лишь после того, как Экклстоун взял на себя финансовые риски, пообещав, что заплатит командам независимо от результата, они нехотя согласились лететь на Западное побережье. Клинт Иствуд с целым выводком звезд Голливуда гарантировал своим присутствием повышенное внимание прессы. После гонки Энн Джонс собрала выручку и, отложив причитающееся командам, обнаружила, что на долю Экклстоуна ничего не осталось. Зато на трассе развернулась настоящая драма. Всем запомнился Хант, который выбыл из гонки и гневно потрясал кулаками на пит-лейн, глядя, как его конкурент Лауда финиширует вторым.
1 августа все решили, что их бурному соперничеству пришел конец. На «Нюрбургринге» – опаснейшей трассе в горах Айфель – Лауду извлекли после аварии из горящей «феррари», и он должен был умереть от страшных ожогов. Однако австриец с перебинтованной головой и обезображенным лицом уже через шесть недель вернулся защищать свой титул в Монце. К восхищению итальянских фанов, он финишировал четвертым, несмотря на раны. Бескомпромиссная дуэль светловолосой секс-машины и раненого героя продолжилась в Америке и Канаде. Оба этапа выиграл Хант. Перед последней гонкой, которая должна была состояться в октябре в Японии, соперников разделяло всего очко, а после шумной ссоры по поводу той аварии на «Нюрбургринге» они почти не разговаривали. Судьба чемпионского титула зависела от того, кто придет первым в гонке у подножия Фудзи. Весь мир следил за противоборством друг храбрецов. Экклстоун ухватился за возможность наконец заманить в «Формулу-1» телевизионные компании, но сначала нужно было отделаться от назойливого конкурента.
В 1975 году Патрик Дюффелер хотел организовать Гран-при в окрестностях Токио и, с одобрения ФИА, заручился поддержкой японских властей, прессы и остальных крупных спонсоров, мечтавших примкнуть к затеянной руководством «Филип Моррис» кампании по продвижению «Мальборо» в Японии. Экклстоун сомневался. Другие страны, в том числе Саудовская Аравия и Филиппины, тоже готовы были принять этап «Формулы-1», однако некоторые команды не соглашались выезжать больше чем на шестнадцать гонок в год. Они даже посмеивались над самой идеей организовать гонку в Японии, считая, что это слишком дорого. Так или иначе, Экклстоун в 1975 году убедил команды лететь из Нью-Йорка прямо в Японию. Дюффелер торжественно объявил это своим достижением. В этот момент Экклстоун и нанес собственный удар. По его понятиям, пока договоренность не высечена в граните, ее условия вовсе не являются незыблемыми, особенно если появляется шанс выторговать еще денег. Ухватившись за возможность расквитаться с Дюффелером, он на время забыл о «Брэбхэме» и выступил в роли представителя ФОКА. Экклстоун знал, что, по мнению амбициозного американца, верховодить в «Формуле-1» должны владельцы автодромов, а не команды.
В июле 1976 года, за три месяца до гонки, Экклстоун встретился с ее организаторами на Гран-при Франции и сообщил, что не может рекомендовать командам согласиться на японский этап. Он хотел получить дополнительные средства на покрытие издержек. Дюффелер, взбешенный этой тактикой в духе профсоюзных боссов, требовал от японцев держаться до последнего. «Не поддавайтесь!» – вопил он, искренне полагая, что предусмотрел любые уловки Экклстоуна. Дюффелер обожал автоспорт и прекрасно понимал, как вреден образовавшийся в «Формуле-1» «вакуум некомпетентного управления». ФИА представляла собой сплошное посмешище. Ее члены щеголяли в блейзерах, но при этом были безвольны и глуповаты. В частности, именно крикливый и агрессивный Генри Трой спутал ФИА все карты в борьбе с Экклстоуном. Однако Дюффелер мечтал одолеть Экклстоуна даже с этими растяпами.
– Скажи, Патрик, – вежливо убеждал его Мосли, – зачем затевать войну? Давай лучше работать вместе.
Но Дюффелер отказался. Он знал, что Экклстоун перехитрит любого.
– Я не одобряю подход Берни к бизнесу, – ответил он. – В денежных вопросах Берни – бог. Но он хочет ослабить саму организацию.
Мосли был не согласен.
– Многие, – продолжал Дюффелер, – боятся Берни – это и механики, и пилоты, и руководители команд. Он грубый. Он всегда знает, чего хочет, и не терпит возражений.
– Тут наши мнения расходятся, – пожал плечами Мосли.
Ни для кого не было секретом, что Дюффелера подталкивал к противостоянию с Экклстоуном бывший директор «Порше» Хушке фон Ханштайн. Тот страстно ненавидел Экклстоуна – «невоспитанного коротышку», не в последнюю очередь потому, что состоял во время войны в национал-социалистической партии. Фон Ханштайн презирал британцев, считая их «идиотами», однако хитрость Экклстоуна должна была его в этом разуверить. Несмотря на все предосторожности Дюффелера, тот все же отыскал лазейку в контракте. Японцы согласились раскошелиться. «ФИА просто чудовищно неэффективна, – жаловался Дюффелер. – Мой план был обречен на неудачу».
Через несколько недель Дюффелер встретился с Экклстоуном во Франции и с обидой спросил:
– Берни, почему ты так поступаешь?
– Потому что могу, – лаконично ответил Экклстоун.
Пока команды не прибыли в Японию, интерес публики к борьбе Лауды и Ханта подогревала любительская запись с аварией Лауды, которую постоянно крутили по телевизору, тут же упоминая и о любовных похождениях Ханта. Внимание газетчиков и ожидаемые толпы зрителей подталкивали телекомпании к тому, чтобы отбросить предубеждения против показа облепленных рекламой болидов и придумать, как передать картинку в Европу. Экклстоун понимал, что возможность представилась уникальная, но есть одно препятствие: с юридической точки зрения он не мог продать телевизионные права вещательным корпорациям. Тем не менее, зная, что Чепмена и Энцо Феррари это не волнует, а остальные боссы слишком слабы, Экклстоун от лица ФОКА вступил в переговоры с Европейским вещательным союзом (ЕВС) – некоммерческой организацией, представляющей все государственные телевизионные сети Европы. Он быстро понял, сколь неповоротлива бюрократическая машина ЕВС. Тогда Экклстоун предложил «Би-би-си» снять гонку и переправить пленку самолетом в Лондон.
Завязка обещала колоссальный зрительский интерес, который, впрочем, мгновенно испарился, когда Лауда сошел с трассы, испугавшись сумерек в сочетании с тропическим ливнем, после чего незамедлительно умчался в аэропорт. К его удивлению, дождь вдруг прекратился, а Фрэнк Уильямс велел своему пилоту пропустить Ханта, чтобы обеспечить британцу победу в общем зачете.
Вернувшись в Европу, Дюффелер убедил Юже, что деятельность Экклстоуна ставит под угрозу руководящую роль ФИА в «королевских автогонках». Он объяснял, что, требуя от организаторов все больших выплат во избежание «неприятных последствий» вроде неявки команд на гонку «в связи недостаточными мерами безопасности», Экклстоун подрывает авторитет ФИА. Дюффелер говорил: «Экклстоун любит постоянно оказывать давление и отлично умеет это делать». И добавлял: «Берни мне нравится – но мне не нравится его стремление подмять под себя автоспорт».
Дюффелер предложил ФИА объединить усилия устроителей гонок в борьбе с Экклстоуном и ФОКА. Такие противостояния Берни обожал. Он рассчитывал переиграть Дюффелера, поскольку поддерживал дружеские отношения со всеми владельцами автодромов.
Американец не сдавался. Его назначили бороться с Экклстоуном вместо Юже, чтобы восстановить авторитет ФИА. Встретившись с Дюффелером, Экклстоун отказался прекратить переговоры с автодромами. Желая продемонстрировать свою непокорность, он встал, еще раз поправил картины и заявил, что организует Гран-при Нидерландов без санкции ФИА. Дюффелер в ответ объявил о создании «Уорлд чемпионшип рейсинг» (УЧР) – альтернативы ФОКА. Восемь автодромов поддержали Дюффелера, а восемь оказались на стороне Экклстоуна. Линия фронта определилась.
Для победы над Дюффелером нужно было обеспечить полное единство в стане команд. На очередной встрече в Хитроу Экклстоун внимательно прислушивался к своей пастве. Собравшиеся за столом темпераментные эгоисты постоянно в чем-то подозревали друг друга, и он успешно сталкивал их лбами. Команды же всецело зависели от Экклстоуна, который решал их проблемы: то договаривался о визе для южноафриканского пилота, пострадавшего от введенных в борьбе с апартеидом санкций; то доставал нужные запчасти; то убеждал спонсора продолжить сотрудничество. В ноябре 1976 года команды поддержали Берни, который никогда их не подводил. Предъявил свой козырь и Дюффелер. Организаторы Гран-при Аргентины, запланированного на январь 1977 года, были на его стороне. Дюффелер предупредил Экклстоуна, что гонки не будет, если команды не выполнят его требований. Вдобавок его поддержали Мишель Боэри и прочие деятели ФИА. Экклстоун вышел из себя. Именно он воскресил Гран-при Аргентины – и теперь его устроители переметнулись к противнику. Он решил оставить Дюффелера в дураках и сам отменил гонку.
Дюффелер задумал сыграть на повышение и начал кампанию в прессе, сравнивая «беспринципные» методы Экклстоуна с действиями мафии. На страницах спортивных газет Великобритании и Европы развернулась яростная битва. «Я знаю, что раньше ассоциацию конструкторов сравнивали с мафией, – не остался в долгу Экклстоун, – а меня даже называли крестным отцом, но это не так. Хотел бы я быть крестным отцом. Они ведь ворочают миллионами, так? Летают на самолетах, а не трясутся в поездах, как я. Уж поверьте, если б я был крестным отцом, то не ввязывался бы в склоки из-за машин, которые носятся по кругу».
Экклстоун решил, что Дюффелер просчитался.
«Скажите мне, что означает слово “беспринципный”? Я его не понимаю. Проблема – в деньгах». В прессе он утверждал, что просто защищает команды. Что он ничего не заработал на любимом спорте, а, наоборот, вложил в него свои деньги и даже их не вернул. Экклстоун обожал эту лукавую маску торговца. Да, я маленький, но не боюсь драки. «Я не ребенок, – заявлял он, – и уверен, что за правду нужно сражаться». Словно хитрый политикан, он представлял себя непонятой жертвой чужих интриг. Хотя «Брэбхэм» твердо стоял на ногах, а деятельность в ФОКА приносила ему немалые барыши, Экклстоун, не моргнув глазом, утверждал в интервью: «Автогонки не принесли мне ни гроша». Время от времени он переходил на угрожающий тон и предупреждал: все, кто исподтишка строит козни, «сойдут со сцены», а всякий, кто попытается его обмануть, – «мертвец». Никому не удавалось обойти его безнаказанно. «Я мог бы свозить вас на кладбище, где лежат мои враги», – заявлял он позднее. Постоянное напряжение и обмен угрозами должны были помешать планам Дюффелера создать «Уорлд чемпионшип рейсинг».
Как любой хороший игрок в покер, Экклстоун знал, когда сбросить карты. К началу января он понял, что аргентинцы горой стоят за Дюффелера и ему следует быть реалистом. Британским командам нужны были гонки, так что Экклстоун погрузил все машины и оборудование в «Боинг-747» и отправил в Буэнос-Айрес. Дюффелер ликовал: «Я победил Экклстоуна». Тот едва сдерживал гнев. Ничего, он подождет следующей раздачи, а пока можно и повеселиться. Желая позлить «Феррари», он договорился с организаторами, что те уменьшат количество кругов, поскольку стоящий на «Брэбхэмах» двигатель «альфа-ромео» нещадно «ест» масло. На глазах у Экклстоуна, Чепмена и остальных менеджеров английских команд руководителя «Феррари» Марко Пиччинини известили об изменении регламента. Лицо итальянца перекосилось, и он в гневе помчался к стюардам жаловаться, что Экклстоуну помогают. Те с улыбкой пожали плечами. Вернувшись в боксы, Пиччинини увидел, как смеются над ним англичане во главе с Экклстоуном. Он же смеялся последним и в конце гонки: Карлос Пасе на «брэбхэме» финишировал вторым, опередив «феррари» Ройтеманна на две секунды.
Две недели спустя Экклстоун смиренно отправился вместе с командами на Гран-при Бразилии, тоже проходивший на условиях Дюффелера. Лежа у бассейна гостиницы в Рио, он спросил у Мосли: «Сколько стоит этот отель?» Тот смущенно промолчал. Чтобы убить время, Экклстоун рассчитал стоимость, исходя из количества номеров, расценок и расходов, а потом стал распространяться о коммерческих возможностях. Отлично разбиравшийся в юридических аспектах Мосли и Экклстоун с его деловой хваткой составили очень сильную пару.
Его дочь Дебби позвонила из Англии и сообщила, что выходит замуж.
– Все будет тихо, по-семейному, – объяснила она.
– Ну тогда приходи в тапочках, – заявил Экклстоун и отказался приехать, хотя приглашены были только Айви, его родители и еще пятеро гостей. Тихие семейные церемонии он особенно ненавидел и на этот раз отыскал хороший повод отказаться.
Гонка сложилась неудачно. Пасе выбыл из-за аварии, а Ройтеманн выиграл. Семь недель спустя, провалившись еще и в Южной Африке, Пасе погиб в авиакатастрофе. Экклстоун был потрясен и к тому же остался без ведущего пилота. Он предложил Джеймсу Ханту миллион долларов за один сезон, но тот отказался.
Успехи Дюффелера угрожали коммерческим перспективам Экклстоуна. Необходимо было разобраться с американцем на родной земле. Владельцам европейских автодромов Экклстоун сурово заявил: если они откажутся принимать гонки на условиях ФОКА, то «Формула-1» переедет на другую трассу или даже в другую страну. Дюффелер, напомнил он, не может гарантировать участия команд – это по силам лишь Экклстоуну. Обращаться к Дюффелеру бесполезно – тот не сможет координировать действия организаторов в семнадцати странах и на разных языках. Наконец, Экклстоун выложил козырного туза. ФИА и Дюффелер полагали, что в 1978 году состоится восемнадцать этапов, но команды, как это ни печально, согласны лишь на двенадцать. Эта угроза должна была здорово напугать поддержавших Дюффелера, особенно тех, чьи автодромы не приносили большого дохода – ведь они рисковали лишиться этапа «Формулы-1». Первыми дрогнули шведы, а за ними и остальные.
Дюффелер был ошарашен. Мало того, его раздражала нещадная критика Пьера Юже, который желал снова возглавить переговоры. Прежде чем передать полномочия «высокомерному и самодовольному» Юже, Дюффелер организовал еще одну встречу с Экклстоуном, на которую явился, по его собственным словам, «раздавленным». «Я понимал, что Берни победит. Он разделял и властвовал. Мне это надоело».
Возобновились переговоры с Юже. Экклстоун сообразил, что он может отказаться от участия в гонках под эгидой «Уорлд чемпионшип рейсинг», а вот Юже не пойдет на срыв намеченных в Европе соревнований. Оба понимали: победа достанется тому, кого поддержит Энцо Феррари. Юже рассчитывал, что «Феррари» примет сторону ФИА, ведь ФОКА противостояла крупным автопроизводителям.
Энцо Феррари наслаждался своим могуществом. Без блистательной итальянской команды, старейшей в этом виде спорта, не стартовала бы ни одна гонка. Хотя англичане с успехом противостояли «Феррари» на трассах, семидесятидевятилетний итальянец выжидал у себя в Маранелло, неподалеку от Модены, отлично понимая: рано или поздно Экклстоуну придется проявить уважение – иначе спор с ФИА ему не разрешить. Феррари хвастался, что переговоры на тему автоспорта у него в крови. Экклстоун еще не родился, когда он перевез свои машины к итальянской границе, но отказывался въезжать во Францию, пока организаторы Гран-при Монако не заплатят солидную сумму за участие – и в итоге получил деньги наличными. Просьба Экклстоуна о встрече с патриархом не оказалась для него неожиданностью, равно как и для Берни – пожелание Феррари видеть его у себя. К папе римскому приезжали в Ватикан, а Феррари ждал гостей в Модене.
За три прошедших года Экклстоун и другие представители английских команд пару раз летали на денек в Болонью встретиться с Феррари. За превосходным обедом почти не говорили о делах. В 1976 году все громко смеялись, когда Феррари заказал для Экклстоуна большую порцию пармезана, который считается сильным афродизиаком, и театрально прошептал: «Ну теперь-то коротышка заведется». В знак уважения присутствующие обращались только к Феррари – беседа получалась утомительной и лишенной всяческой спонтанности. Зато потом Феррари пригласил подвыпивших гостей: Экклстоуна, Мосли, Чепмена, Тиррела, Майера и Уильямса – съездить на тренировочную трассу и прокатиться на «феррари» – лучший подарок бывшему гонщику. За время их недолгого общения Экклстоун уяснил, что Феррари больше ценит машины и двигатели, чем пилотов, от которых требовалось лишь доказать свою храбрость и мастерство. Их-то хоть помянут после гибели.
Феррари восхищался Чепменом. Основатель «Лотуса» был не только блестящим конструктором, но и храбрым человеком. Незадолго до поездки в Италию Экклстоун как-то полетел с Чепменом на «Чероки» из Биггин-Хилла в Гэтвик. Едва они поднялись в воздух, под брюхом самолета что-то стукнуло. Экклстоун обернулся и увидел оборванные телефонные провода. Хуже того, дверь оказалась открыта. «Закроем, когда сядем», – рассмеялся Чепмен.
Оба отлично помнили прошлогодний визит в Маранелло и жуткую дорогу сквозь ледяной туман обратно в аэропорт Болоньи, где дожидалась «Сессна» Экклстоуна. Пилот покачал головой и объявил:
– Взлет не разрешают. Аэропорт закрыт, но в гостинице есть номера для всех.
Экклстоун спешил вернуться в Лондон и сказал Чепмену:
– Иди, научи его, как взлетать.
Вскоре Чепмен вернулся и тоже покачал головой:
– Туман такой густой, что машина сопровождения не может отыскать самолет.
– Ладно, – сказал Экклстоун. – Тогда просто сядем в салон и включим двигатель, чтобы согреться.
Они не без труда отыскали самолет в клубах тумана, после чего Экклстоун убедил диспетчера включить освещение ВПП.
– Включай второй двигатель, – распорядился Экклстоун и добавил: – Просто чтобы согреться.
– Послушай, – вмешался Мосли, – видно только два ближайших огня.
– Нет, три, – возразил Экклстоун и велел: – Немедленно взлетай.
Подгоняемый пассажирами, пилот начал разгон… Через две минуты после взлета самолет вырвался из тумана к яркому свету солнца. Экклстоун вновь продемонстрировал, что его ничто не остановит.
И вот спустя год, 16 февраля 1977-го, Экклстоун летел на встречу с Феррари в Маранелло в сопровождении одного лишь Мосли. Цель визита была очень серьезной. Хотя Феррари не говорил по-английски, а Экклстоун – по-итальянски, общались они без больших проблем. Феррари, как и Экклстоун, мог обсуждать дела на любом языке, тем более у него имелся переводчик. Разглядывая друг друга сквозь темные стекла очков, оба чувствовали, насколько собеседник ценит настоящее мастерство. Оба когда-то торговали подержанными машинами, жили по законам улицы и обожали автогонки и азартные игры. Оба не любили внешних эффектов. Феррари подъехал к офису на стареньком «рено», и его гость оценил это по достоинству – он все больше и больше уважал своего наставника. Феррари так и не оправился от потери сына, умершего в 1956 году, однако даже не пытался разуверить Экклстоуна, что тот мог бы «стать протеже старика». Они не раз выражали взаимное восхищение, причем Экклстоун больше всего ценил Феррари за блестящее владение искусством продажи. Прежде чем приступить к переговорам, итальянец продемонстрировал свое мастерство в разговоре с клиентом, который подумывал купить «феррари».
– К сожалению, очереди придется ждать два года, – сообщил он, следя за озабоченным лицом покупателя.
Феррари прекрасно знал, что у него полно непроданных машин, однако на глазах у Экклстоуна несколько минут разыгрывал комедию с вызовом сотрудников и мучительными попытками угодить своему покупателю в ущерб другому клиенту, который «к несчастью, будет вынужден немного подождать». После душещипательной мелодрамы с розысками дефицитной машины благодарный клиент заплатил полную цену. За обаянием Феррари, которое не испортишь никаким переводом, скрывался жесточайший эгоизм.
– Ты слишком много говоришь о деньгах, – упрекнул он Экклстоуна за обедом и, постучав по столу, изрек: – Спорт – на столе, а бизнес – под столом.
Экклстоун кивнул, точно примерный ученик.
Рассыпаясь в комплиментах Феррари, он рассчитывал на поддержку итальянца в борьбе с Юже. Экклстоун ожидал, что юный помощник Феррари Лука Монтеземоло будет колебаться то в одну, то в другую сторону в расчете выторговать побольше призовых и денег на покрытие транспортных расходов. Однако «Монтесуму», как того в шутку прозвали, сменил Марко Пиччинини, сын банкира из Монте-Карло, клиентом которого был и Энцо Феррари.
– Почему Энцо выбрал Марко? – спросил Экклстоун у Монтеземоло.
– Потому что он говорит на трех языках и не просит много денег, – ответил протеже Джанни Аньелли, исполнительного директора «Фиата» и владельца «Феррари».
В обмен на поддержку в борьбе с ФИА Феррари ожидал особых привилегий, а поскольку оба они трепетно относились к финансам, ему пришлось повторить свой совет поменьше вспоминать о деньгах. «Ведь открывая бордель, ты не будешь писать на вывеске крупными буквами: “Бордель”, – сказал он Экклстоуну. – Ты напишешь: “Отель”, а бордель откроешь в подвале». Экклстоун кивнул в знак согласия. Он понял: самодовольный Феррари считает себя котом, а Экклстоуна, Юже и всех остальных – мышами.
«Я знал, нам предстоит сыграть в игру, – сказал он позднее Джону Хогану, – и он оказался очень хорош. Ум словно стальные тиски. Ни единой мелочи не пропустит».
Феррари тоже был полон подозрений. «Не слишком сближайся с ФОКА и Экклстоуном, – говорил он Пиччинини. – Хотя мы их все же поддержим».
Альянс ФОКА и Феррари склонил владельцев трасс на сторону Экклстоуна. На 1977 год было запланировано семнадцать гонок. Юже был повержен, а Мосли изумлен. Он понял: ради намеченной цели Экклстоун пообещает что угодно, а если его поймают, быстро придумает, как выкрутиться. Сам Берни выражался поэтичнее: «Мне нравится тихая, молчаливая борьба, а не шумные схватки со стрельбой». Он знал, что война с ФИА еще не закончена.
Поддержка Феррари сыграла важную роль, однако важнее дружбы с Энцо для Экклстоуна были интересы дела. Особенно досаждали ему регулярные провалы «Брэбхэма» в гонках. Все шло не так. Он лишился лучших пилотов, а двигатель «альфа-ромео» постоянно ломался. Однако Экклстоун не сдавался. Лаборатории и производство переехали в промзону Чессингтона, где находился огромный ангар – в четыре раза больше всех ветхих построек Вейбриджа. Рассчитывая получить серьезное преимущество перед конкурентами, Экклстоун сделал предложение Ники Лауде. Он знал, что австриец недоволен своим положением. После той аварии на «Нюрбургринге» Энцо Феррари уже не верил, что чемпион 1975 года когда-нибудь вернет прежнюю форму, и перевел его на роль второго пилота. По мнению Лауды, Феррари считал его «отработанным материалом», хотел «уничтожить морально и отправить на пенсию», поскольку «не знал, как быть с действующим чемпионом, у которого изуродовано лицо». Обидело Лауду и то, что Феррари отказался даже обсуждать с ним повышение зарплаты, хотя австриец был в шаге от победы в чемпионате 1977 года. Прослышав о его недовольстве, Экклстоун будто бы случайно столкнулся с Лаудой в паддоке Монцы.
– Хочешь все изменить? – спросил он.
Лауда кивнул.
– Встретимся в парке, – предложил Экклстоун.
Они договорились об условиях и пожали друг другу руки. «Я обрадовался: ведь мой уход будет для Энцо Феррари как пощечина, – писал Лауда. – Я был сыт по горло “коммендаторе”и его окружением». После этого Энцо Феррари не разговаривал с Лаудой два года.
Лауда был не просто отважный пилот, но и прожженный делец, которому жесткие переговоры с Экклстоуном приносили удовольствие. Благодаря его приходу «Брэбхэму» достался спонсорский контракт с итальянской молочной компанией «Пармалат». Команда получала 10 миллионов фунтов в год на расходы, а взамен Экклстоун согласился раскрасить болид в фирменные цвета концерна: красный, белый и синий, а также продвигать продукцию «Пармалат» в Великобритании (впрочем, от этой идеи итальянцы в итоге отказались). В ходе переговоров Лауду неоднократно сбивала с толку манера Экклстоуна находить «любой повод, любую полуправду – лишь бы увести разговор в сторону. Он будет заявлять, что черное – это белое или что дважды два – пять, – словом, что ему на ум придет… Он хитрит, изворачивается, и собеседнику не за что ухватиться. Правда, как только соглашение достигнуто, можно ничего не бояться. Он всегда держит слово».
Лауда пришел в «Брэбхэм» в тот момент, когда Экклстоун с Мюрреем только-только начали обживать новое здание. Разумеется, Экклстоун внес ряд модификаций. Окна уборных заложили кирпичом, возвели дополнительные стены, а еще в уборных через две минуты автоматически гас свет – экономили электричество. Узнав, что его электрики без труда отключили новомодное устройство, Экклстоун вышел из себя. Шторы на окнах в конструкторском отделе он закрепил намертво, чтобы света в помещении было столько, сколько ему нравится, причем с Мюрреем советоваться не стал. Его собственный кабинет фактически пустовал: большой стол, шредер и секретарша, – однако Экклстоуна не устраивал вид из окна. Он обратился в муниципальный совет с просьбой передвинуть страшно раздражавший его фонарный столб, а получив отказ, не смирился и нанял рабочих. Те выкопали бетонный столб и установили его в сторонке, вне поля зрения Берни. Под стать придирчивости была и его бережливость. Он отправлялся вместе со всеми пообедать в паб «Стар» с карманами, полными денег, – совсем как во времена Уоррен-стрит, – однако всякий раз бросал монетку, решая, что заказать: сандвич с пинтой пива или поджарку с соусом. В лабораториях больше не было той напряженной атмосферы. Берни везде установил страховочные сети. Ровно в два часа все возвращались к работе.
Мюррей доводил до ума свой новый план. Исход битвы конструкторов решали уже не двигатели, шины и системы подачи топлива. На первый план вышла форма болидов. Вслед за Чепменом все стали улучшать аэродинамику, прижимая машину к земле, что давало выигрыш в скорости. Мошенничество шагнуло на новый уровень.
На заре «Формулы-1» было установлено, что масса машины сильно влияет на скорость, поэтому технические делегаты взвешивали болиды перед началом гонки. Мошенничество начиналось уже после взвешивания. За обедом в «Стар» Экклстоун обожал рассказывать, как в 1975 году главный конструктор Фрэнка Уильямса примчался к боссу со словами:
– Экклстоун утяжеляет машину свинцом! Я сам только что видел.
– Знаю, – ответил Уильямс. – Только никому не говори. Это я ему свинца одолжил.
Времена изменились, и конструкторы плотно занялись аэродинамикой, стараясь увеличить прижимную силу. В 1977 году в технический регламент был включен запрет на подвижные аэродинамические элементы. Стремясь обойти это ограничение, Чепмен установил на «лотусы» специальные «юбки», благодаря которым под днищем создавалось разрежение, что увеличивало прижимную силу и, как следствие, скорость болида. Его нововведение породило бурные споры и протесты. «Дураки, – говаривал Чепмен, – подчиняются правилам, а умные люди их интерпретируют». Мюррей нашел оригинальное решение, которое держалось в строжайшем секрете. Одни полагали, что он смошенничал, другие – что удачно обошел ограничения. При осмотре машины технический делегат мог обратить внимание на дополнительный вентилятор охлаждения двигателя, который в реальности отсасывал воздух из-под днища болида, повышая его скорость.
Эта хитрость была впервые опробована на Гран-при Швеции в Андерсторпе. Свежеизбранный президент ФИА Жан-Мари Балестр понимал: с Экклстоуном ему придется нелегко. Он воплощал в себе все, что европейцам не нравится в англичанах. Балестр в своей программной речи обещал забрать у ФОКА бразды правления «Формулой-1». Тем временем Экклстоун в Швеции подготовил франтоватому президенту персональный сюрприз. Зная, что Балестр намеревается занять президентский номер лучшего отеля в городе, Экклстоун выкупил на выходные всю гостиницу, и президенту ФИА пришлось спать на диване в гостиной обычного дома в пригороде. Душа Берни пела при мысли о том, как лимузин везет Балестра из аэропорта мимо отеля куда-то на далекую окраину. Все было готово к началу войны между помпезностью и доходностью.
Лауда не знал о задумке Мюррея и воспринял в штыки распоряжение Экклстоуна залить бак доверху перед квалификацией.
– Я же хочу выиграть поул! – возмущался Лауда. – Машина будет слишком тяжелой.
– Заткнись и делай что говорят! – рявкнул Экклстоун, который опасался, что соперники разгадают его хитрость.
В квалификации Лауда был только десятым. На следующий день, перед самым стартом, Экклстоун велел: «Просто дави на газ, и никто тебя не догонит. Все будет нормально». Австриец понял, что заготовлена какая-то новинка, и сделал, как ему сказали. Когда другие машины стали скользить в лужах разлившегося по трассе масла, он просто прибавил скорости и финишировал первым. Позднее Лауда писал: «Сложнее всего было не выиграть с чересчур уж большим отрывом».
Однако провести коллег Экклстоуну не удалось.
– Бернард всех обхитрил, – сказал Колин Чепмен Питеру Уорру.
У Чепмена были причины заподозрить неладное. До этого момента четыре этапа выиграл «Лотус», еще два – «Феррари», а «Брэбхэм» регулярно не добирался до финиша. Все команды, во главе с Чепменом, подали протесты. Хитрость не сразу вышла наружу, поскольку сначала Херби Блашу удалось прикрыть воздухозаборник вентилятора ногой и обмануть инспекторов ФИА. «Ничего запрещенного», – сообщили те Чепмену.
– Бернард, у тебя чудесная машина, но если в ней нет ничего запрещенного, то через четыре этапа я поставлю на свои по четыре вентилятора.
– Ну ладно, я переступил черту, – признался Экклстоун, однако отказываться от своей задумки не пожелал.
– Послушай, Бернард, – сказал ему Чепмен, – ты что, будешь воевать с нами как босс «Брэбхэма» и в то же время представлять все команды ФОКА? Это же конфликт интересов.
В то же время Мюррей убеждал Экклстоуна:
– Не уступай. Это же несколько месяцев работы!
Берни хотел сражаться до последнего, но понял, что рискует потерять нечто куда более важное.
– Придется снять вентилятор, – решил он, к разочарованию Мюррея.
Мечтая прибрать к рукам коммерческий потенциал «Формулы-1», Экклстоун добивался от Чепмена с Тедди Майером, чтобы его деятельность была оформлена юридически. Он хотел официально стать президентом и исполнительным директором ФОКА. Яростные протесты Балестра по поводу условий размещения в Швеции и вентилятора на «Брэбхэме» играли ему на руку. Недовольные нападками президента ФИА, Чепмен и остальные признавали: для переговоров с Балестром и владельцами трасс Экклстоуну требуется некий официальный статус, однако их смущал юридический аспект. Им вполне хватало и устного признания полномочий Берни. К счастью, никто толком не понимал, что же на самом деле происходит. Один лишь Мосли догадался: Экклстоун хочет воспользоваться возможностью и взять власть в свои руки. «Марч» он к тому времени продал и работал в ФОКА юрисконсультом. На дипломатичного и умного Мосли, с которым они регулярно совещались по вечерам, можно было положиться. Первое испытание поджидало их чуть позже, в Южной Африке.

Для белого истеблишмента страны, потрепанного всемирной кампанией по борьбе с апартеидом, проведение этапа «Формулы-1» на автодроме «Кьялами» служило подтверждением высокого спортивного статуса Южной Африки. Экклстоун сообщил устроителю гонки Луису Лейту, что в 1978 году придется заплатить больше. Как минимум 350 тысяч фунтов. Лейт нехотя раскошелился. У Экклстоуна не было никаких предрассудков в отношении белого меньшинства Южной Африки. Режим апартеида он никогда не осуждал, однако и в связи с возникшими трудностями ему не сочувствовал. Экклстоуна интересовали только деньги.
В гонках удача от него отвернулась. «Машина не едет», – жаловался Экклстоуну и Мюррею Лауда. После победы Лауды в Швеции все гонки подряд выигрывал «Лотус». Наконец, в сентябрьской Монце Лауда вырвался в лидеры и стал свидетелем аварии Ронни Петерсона на «лотусе». Хант вытащил Петерсона из горящего болида, а Экклстоун с шефом полиции Монцы Джузеппе Марроне бросились туда, где плясали языки пламени. К удивлению Берни, вооруженные полицейские оцепили место аварии, а один из них даже навел на англичанина пистолет, не пуская к машине. Марроне направил свое оружие на подчиненного, и им все же удалось пройти внутрь.
Ночью Петерсон скончался в больнице. «Если медицинская помощь такой и останется, гонки здесь больше не будет», – предупредил Экклстоун. Трагедии губили «Формулу-1». Одно утешение: победу присудили Лауде.
В качестве компенсации за неудачи Лауда потребовал повысить ему гонорар на 1979 год.
– Два миллиона долларов, – потребовал он.
Столько не получал ни один из пилотов.
– С ума сошел? – предсказуемо удивился Экклстоун.
Экклстоун то рвал и метал, то на следующий день вдруг брал примирительный тон. Лауда не сдавался четыре месяца. «Я просто повторял свою сумму, и все». После провального сезона он понемногу терял вкус к гонкам. Обойти мастера финансовых махинаций ему казалось куда интереснее, чем носиться по трассе. Лауда предвидел, что Экклстоун, который не уважал пилотов, непременно попытается отомстить. Действовал он грубо – обзванивал другие команды и говорил: «Этот Лауда совсем ума лишился. Просит два миллиона долларов. Не платите ему больше 500 тысяч». Когда австриец обратился к Фрэнку Уильямсу и Тедди Майеру, оба с ним даже говорить не стали. Перечить Экклстоуну, по их словам, было «себе дороже». Лауда негодовал: «Экклстоун меня перехитрил!» Хуже того, Берни давил на австрийца просто ради собственного удовольствия, чтобы насладиться победой.
У Лауды имелся туз в рукаве. «Брэбхэму» было не обойтись без спонсорского контракта с «Пармалатом». Экклстоун, не ожидая подвоха, отправился вместе с Лаудой в Парму, где находилась штаб-квартира итальянского концерна. Австриец заранее предупредил президента компании о своей проблеме. Когда условия спонсорского контракта были согласованы, итальянец спросил Экклстоуна:
– А кто будет пилотом?
– Ники, – ответил тот.
– Нет, не буду, – вступил в разговор Лауда. – Контракт не подписан.
Экклстоун оказался приперт к стенке. Не думая ни секунды, он заявил:
– Я буду платить Ники два миллиона долларов.
Когда они выходили из офиса «Пармалата», Экклстоун бросил Лауде:
– Ублюдок.
– Се ля ви, Берни, – улыбнулся австриец.

Гордон Мюррей тоже хотел прибавки. Он сказал Экклстоуну, что получил выгодное предложение от «Форда». Экклстоун засуетился. Хочешь не хочешь, Мюррею нужно было платить, сколько попросит, иначе он уйдет. Однако вместо серьезной прибавки Экклстоун соблазнил его обещанием продать «Брэбхэм» и поделить выручку. Обрадованный Мюррей отказал «Форду» и стал ждать продажи.
Сезон 1979 года открывался гонкой в Буэнос-Айресе, и Экклстоун понимал, что у «Брэбхэма» нет шансов против «Форда», «Феррари» и «Уильямса». Лауда с Мюрреем опять будут недовольны. Он обдумывал, как ему сохранить команду. Может, выписывать на самолетах и вертолетах фигуры высшего пилотажа или затопить номер отеля из огнетушителей? Или просто снять колеса с машины конкурента? Буйную попойку у бассейна прервал американский пилот Марио Андретти, выигравший в «Лотусе» чемпионат 1978 года. Чепмен пообещал Андретти тысячу долларов, если тот столкнет Берни в воду. Опасаясь страшных последствий, американец выложил все Экклстоуну прямо у бассейна. «Деньги пополам – и толкай на здоровье», – согласился тот.
Больше ничего веселого в Буэнос-Айресе не случилось. Лауда сошел. Дела «Брэбхэма» шли все хуже, а жизнь самого Экклстоуна стремительно менялась.

Экклстоун с Туаной перебрались из Кента в Лондон, однако оставили за собой парковые угодья у дома в Фарнборо. Теперь они жили в пентхаусе на набережной принца Альберта, с роскошной панорамой Темзы до самого Вестминстера. В этой квартире с окнами в двадцать пять футов высотой жил работавший некоторое время в Лондоне Фрэнк Синатра. Экклстоун все переделал, выкрасил гостиную в шоколадно-коричневый цвет и наводнил ее японскими статуэтками, поддельным Модильяни и кучей безделушек, которые накупил на воскресных аукционах. Зеленый ковер в большую спальню поднимали краном прямо через панорамное окно. К концу недели темные тона Экклстоуну надоели. Он вызвал пару рабочих и велел выбросить ковер. «Смотрите, чтобы внизу никто не проходил», – предупредила Туана, надеясь, что больше им переезжать не придется.
По мнению старых друзей, Экклстоун с его теперешними утонченными вкусами уже меньше напоминал нагловатого продавца подержанных машин. Кое-кто находил его новое жилище жутковатым, словно с выставки «Идеальный дом»[9]. Низкий рост, вороватая суетливость и скрытность вызывали подозрения у людей, стремившихся отнести его к какому-то знакомому типу. О частной жизни Берни и его прошлом толком никто не знал, поэтому то и дело рождались сенсационные слухи. Реальность же порой оказывалась куда скучнее.
Экклстоун по-прежнему терпеть не мог праздники, и особенно Рождество. В 1979 году ненавистный день планировалось провести в компании индейки и бульдога Одджоба. Правда, обед пришлось отложить – Экклстоун пребывал в дурном расположении духа. Обычно Туана не обращала внимания на его капризы, однако на этот раз она сбежала из дома, бросив сковородки на плите, а индейку – догорать в духовке. Экклстоун остался один и, напуганный ее неожиданным срывом, пообещал больше никогда не кричать. Редкий случай – Туана праздновала победу. Пожалуй, Одджоб мог бы похвастаться тем же – его внезапное недомогание пару раз пробивало стальную броню хозяина.
В делах же Экклстоун не позволял себе даже минутной слабости. Неудачные выступления «Брэбхэма» и перспективы заработка на телетрансляциях лишь усугубили конфликт с президентом ФИА Жаном-Мари Балестром. Берни выходил на очередной виток своей уникальной карьеры.
Экклстоун раздражал Балестра. За счет средств табачных компаний благосостояние «Формулы-1» росло, и на трассах стали появляться спонсорские палатки. Они раскинулись в паддоке, у самых боксов, и создавали там атмосферу карнавала, которую Экклстоун на дух не переносил. Болельщики и «красотки с пит-лейн» толпились у машин, хотя там должны были царить чистота и порядок. Особенно остро эта проблема встала в Сильверстоуне, где в 1978 году дождь испортил гонку, а команды недосчитались ценного оборудования. Экклстоун обрушился на организаторов, назвал произошедшее «катастрофой и расточительством» и заметил, что перспективы проведения гонок «Формулы-1» в Великобритании теперь туманны. Организаторам он велел заменить палатки специальными постройками, провести в них воду и электричество, а также улучшить работу служб скорой помощи. Небрежность раздражала Экклстоуна. Он собирался выдавать электронные пропуска и хотел, чтобы журналисты платили 5 тысяч фунтов за годовую аккредитацию. Ему нравилось холодно отказывать озабоченным просителям в доступе в паддок и на пит-лейн. Жалобы, что атмосфера стала пресной и уже не та, что раньше, Экклстоуна не волновали. Балестр вынашивал планы сокрушить узурпатора на открывавшем сезон 1979 года Гран-при Аргентины.
Чтобы продемонстрировать свою власть над «Формулой-1», ФОКА и Экклстоуном, Балестр оштрафовал Джона Уотсона из «Макларена» за якобы опасный маневр в начале аргентинской гонки. Он ни с кем не советовался и не предоставил пилоту возможности выступить в свою защиту. Пока команды перебирались на следующий этап в Сан-Паулу, Экклстоун с Мосли готовились к решительной битве. Чтобы поддержать напряжение, Экклстоун попробовал еще немного расшевелить гоночный мир. Фрэнк Уильямс подал ему идею пригласить знаменитого гангстера Ронни Биггса. В 1963 году Биггс участвовал в громком ограблении почтового поезда Глазго – Лондон, потом бежал из тюрьмы и улетел в Австралию, а оттуда в 1969 году перебрался в Бразилию. Херби Блаша отправили домой к Биггсу передать приглашение. Блаш сообщил, что Биггс действительно знаком с Фрэнком Уильямсом, но об Экклстоуне не слыхал и «Формулой-1» не интересуется. Посетить гонку он отказался, и тем не менее конверт с двумя билетами для беглеца был оставлен на стойке отеля «Интерконтиненталь».
Увидев фамилию «Биггс», написанную на конверте крупными буквами, многие в мире «Формулы-1» решили, будто бы Экклстоуна что-то связывает со знаменитым грабителем. Накануне гонки эти слухи придали вечеринке у бассейна дополнительный импульс. Экклстоун собрал два десятка ослепительных красавиц, и каждая прошлась по «подиуму» в цветах одной из команд. Сам Берни назначил себя председателем жюри импровизированного конкурса «Мисс Гран-при». «Идет подсчет голосов», – сообщил он, собрав со всех бумажки, бросил на них беглый взгляд и сунул в карман. «Убедительная победа “Мисс Брэбхэм”, – объявил он без тени смущения.
На следующее утро, перед самым стартом Гран-при Бразилии, Мосли пригласил Балестра побеседовать с Экклстоуном в подтрибунных помещениях трассы «Интерлагос», где сообщил гостю на превосходном французском, что команды не выйдут на старт, если с Джона Уотсона не будет снят штраф. Балестр возмутился. Наступил кульминационный момент противостояния. Мосли, пользуясь смущением оппонента, с подчеркнутой театральностью объявил, что бойкот поддержат и организаторы Гран-при. Обезоруженный Балестр сдался.
Гонку выиграл Жак Лаффит на «лижье» с двигателем «Форд», после чего команды собрались в «Интерконтинентале», чтобы получить свои деньги. Наконец подъехали два грузовика, в которых оказалось шестьдесят мешков с банкнотами. «Нам столько не пересчитать, – сказал Блаш, – так что прикинем на глазок. Каждый фут – примерно пятьсот фунтов».
«С Бернардом “Формула-1” стала уважать себя, – объявил Фрэнк Уильямс конкурентам, когда все расселись у бассейна в обществе бразильских красоток. – Он рванул прямо со старта, и теперь денег становится все больше и больше».
Уильямс и его коллеги-механики не до конца понимали, что за борьбу ведет Экклстоун. Вне их поля зрения оставались переговоры с автодромами, от которых он требовал все больше и больше денег, а в случае малейшей задержки угрожал перенести гонку в другую страну. Под его давлением аргентинцы неохотно увеличили сумму призовых, а вот шведский этап Экклстоун исключил из календаря. Балестр был сбит с толку тактикой своего противника. В Южной Африке, сразу после бразильского этапа, он, мокрый от пота, подсел в тени дерева к Экклстоуну и предложил договориться. Несмотря на бразильский позор, Балестр по-прежнему искал способы упрочить власть ФИА, однако Экклстоун оставался глух к любым компромиссным вариантам. Не в силах скрыть своего презрения к циничным приемам оппонента, француз вышел из себя и заявил, что Экклстоун преувеличивает значимость «как английских команд, так и своей собственной персоны».
– Вы как дети, – заявил Балестр, – собираете в гаражах свои игрушечные машинки. Что вы о себе возомнили? Автоспорт вам не принадлежит. Вы просто горстка ничтожеств, паразитирующих на автогонках.
Эта тирада обнажила слабость президента ФИА и разожгла в Экклстоуне жажду борьбы, свойственную всякому, кто зарабатывает деньги. Впрочем, конечной цели он пока не видел. Экклстоун был не дальновидным стратегом, представляющим свою будущую империю в мельчайших подробностях, а тактиком, который борется за свое благополучие, организуя гонки для британских соратников. Им тоже не хотелось подчиняться напыщенному французу. Вывести того из себя – серьезный успех, однако вся борьба была еще впереди.
Остальные воспринимали воинственность Экклстоуна близко к сердцу. У Лауды все силы уходили на ссоры. «Я как выжатый лимон, – жаловался он друзьям. – Когда поругаешься с Берни, уже нет сил ничему радоваться». Ближе к концу сезона он устало сидел в своем «Брэбхэме» с заведенным двигателем на стартовой прямой Монреаля, и вдруг по спине австрийца пробежал непривычный холодок. За двенадцать прошедших гонок он всего дважды добрался до финиша, и все из-за ужасного мотора. «Дерьмовый канадский туман» навевал грустные мысли. «Надоело», – понял Лауда. Прямо посреди практики он вернулся в боксы и пошел в моторхоум к Экклстоуну.
– С меня хватит, – заявил Лауда. – Я свое отъездил.
– С ума сошел? Мы же только что подписали контракт на два миллиона.
– Мне надоело носиться по кругу. Хочу заняться чем-нибудь еще.
– Подумай как следует, – спокойно сказал Экклстоун. – Ты принимаешь серьезное решение.
– Я его уже принял, – ответил Лауда.
– Ладно. Оставь шлем и комбинезон.
– Зачем? – удивился австриец.
– Отдам твоему преемнику.
Экклстоун бросился в паддок и наткнулся там на бесцельно бродящего аргентинца Рикардо Зунино.
– Теперь ты пилот «Брэбхэма», – заявил Экклстоун, хотя никаких шансов чего-то добиться у Зунино не было.
Когда стемнело, Лауда уже летел из Монреаля в Лонг-Бич покупать «Дуглас ДС10» для своей только что созданной авиакомпании.
Экклстоуну пришлось искать нового пилота. Он предложил Джеки Стюарту 2,5 миллиона долларов за сезон, но тот уже шесть лет как закончил карьеру и отказался. В итоге Экклстоун остановился на двадцатишестилетнем бразильце Нельсоне Пике, с которым познакомился в 1977 году в Монце. Тот пришел к нему в моторхоум с контрактом на гонку «Формулы-3».
– Вы не посмотрите мой контракт? – попросил Пике.
– Если из тебя выйдет толк, то потом сильно пожалеешь, – сказал Экклстоун, проглядев соглашение. – Подпишешь – и застрянешь там на три года.
Экклстоун очень красивым и разборчивым почерком вписал недостающий пункт. Впоследствии этот жест доброй воли помог ему заполучить Пике в «Брэбхэм» на последнюю гонку 1978 года.
– Внизу напиши: «Я прочел на английском и все понял», – велел бразильцу Экклстоун и сунул единственный экземпляр в портфель, а потом добавил: – Кстати, заплачу я тебе пятьдесят тысяч.
У Экклстоуна незаменимых почти не было и никто не получал хотя бы пенсом больше, чем заслуживал. Лауду можно заменить, а вот Гордон Мюррей – совсем другой случай. Чтобы одолеть глобальные проблемы «Брэбхэма», ему требовалась помощь, и, как водится, проще всего оказалось увести у противников конструктора со свежими идеями. В «Брэбхэм» перешел новозеландец Алистер Колдуэлл, двенадцать лет успешно трудившийся в «Макларене».
Колдуэлл сразу понял, что они с Экклстоуном «кружат друг перед другом, как боксеры, и долго это не продлится». В чессингтонской штаб-квартире «Брэбхэма» царила атмосфера строжайшей экономии. Не желая тратить лишнего, Экклстоун запретил чайники, ведь когда механики пьют чай, они не работают. Он по-прежнему фанатично следил, выключают ли его сотрудники свет. Как-то Колдуэлл установил флюоресцентные лампы, чтобы проектировщики не напрягали зрение, работая с чертежами. Экклстоун их выключил, а Колдуэлл снова включил. Экклстоун вышел из себя. Ситуация усугублялась его стремлением все контролировать. Берни был только рад, когда Колдуэлл стал свидетелем его гнева уже при других обстоятельствах. Как-то раз, подъехав к своему дому на набережной принца Альберта, он увидел, как на его месте припарковался какой-то «ягуар». Водитель бросил: «Сейчас вернусь», – и убежал. Тогда Экклстоун на своем «мерседесе» въехал прямо в «ягуар» и поднялся к себе забрать сумку. Вернувшись, он молча прошествовал мимо водителя, пораженного видом разбитой машины, сел в свой автомобиль и уехал. Много лет спустя Экклстоун отрицал, что такое происшествие имело место, однако, когда историю опубликовали, возражать не стал.
Во вспышках гнева проявлялось его недовольство Колдуэллом. На Гран-при Канады 1980 года Колдуэлл не выполнил указание Экклстоуна сменить двигатель на машине, предназначенной для квалификации. Когда Пике разбил свой болид, ему пришлось пересесть на машину со старым двигателем, и шансы на победу были упущены.
В другой раз они схлестнулись на Гран-при Бразилии. Экклстоун хотел поставить дождевую резину, но Колдуэлл настоял на «сликах». Пике шел первым, но потом начался дождь, и гонку он проиграл. Дела «Брэбхэма» все не шли на лад. Экклстоун винил во всем Колдуэлла, считая, что тот не выкладывается по полной. Расстались они в 1981 году плохо, во многом из-за спора насчет причитающегося Колдуэллу бонуса. «Нудный коротышка, несчастный болван, – бесновался Колдуэлл, – настоящая его фамилия – Экклштейн. Папаша наверняка был мультимиллионером и владел флотилией траулеров, а сынок сосет миллиарды из гоночных команд».
Колдуэллу и прочим критикам казалось, будто процветание Экклстоуна основано на мошенничестве. Они обращали внимание, что он поставлял командам английские шины «Эйвон» за наличные. Француз Жан-Франсуа Монье развозил покрышки по европейским автодромам, собирал деньги и клал на счета в разных банках. Прошел слух, что Экклстоун затеял побочный бизнес и уходит от налогов. Потом Монье умер от рака, и Экклстоун нехотя пояснил: «Жан управлял делами по моему поручению. Он занимался всем, что требовалось. Иногда платил деньги, иногда – получал». Возможно, Экклстоун просто не доверял командам и не желал поставлять им покрышки в кредит. Он вообще не любил ничего объяснять. Безотчетно стремясь всегда хранить тайну, он сбивал интервьюеров с толку, напуская на формулическое братство побольше тумана. Это играло ему на руку. Неопределенность мешала завистливым конкурентам разобраться, сколько же точно он зарабатывает в ФОКА. По мере роста своего состояния Экклстоун все чаще поощрял нелепые слухи, лишь бы отвлечь внимание от реального положения вещей.
Другие автодельцы не могли понять, как их соратник вдруг разбогател. Говаривали, что бывший гонщик «Формулы-3» Рой Джеймс по кличке Проныра, который увозил бандитов после ограбления поезда Глазго – Лондон, был как-то связан с Экклстоуном. После истории про билеты для Ронни Биггса на стойке бразильского отеля пошли слухи, будто Экклстоун разбогател на этом ограблении, которое сам же и спланировал. Поскольку даже полиция не могла поверить, что с такой легкостью задержанные ею люди и есть настоящие организаторы, в причастности к преступлению заподозрили Экклстоуна.
Рой Джеймс познакомился с Экклстоуном в 1970 году. 6 сентября он написал из тюрьмы «Паркхерст» Грэму Хиллу с вопросом, сможет ли он, бывший гонщик, вернуться в автоспорт после освобождения. Через три года Джеймс вышел из тюрьмы и снова связался с Хиллом, а тот передал его просьбу своему тогдашнему боссу Экклстоуну. Берни был заинтригован и попросил менеджера команды устроить Джеймсу тест-драйв. Результаты подтвердили опасения Экклстоуна: Джеймс был уже староват; однако они все же встретились, и, узнав, что его собеседник по профессии ювелир, Экклстоун заказал ему серебряный кубок для «Формулы-1». Это мимолетное знакомство породило слухи, будто бы Экклстоун обязан своим богатством тому самому ограблению. Первому из упомянувших об этом журналистов пригрозили судебным разбирательством. Столь жесткая реакция лишь укрепила подозрения. Хитрец Экклстоун не стал возражать против дурной славы. «С чего бы мне грабить поезд, в котором всего миллион фунтов? Даже на зарплату одному пилоту не хватит. Но если люди так думают – ничего страшного» – эти слова ничуть не поколебали его суровую, зловещую репутацию. Ему очень понравился ответ одного приятеля какому-то газетчику: «Не злите Берни в своих статьях, а не то вдруг окажетесь в одной из опор новой эстакады на шоссе М4». Такой имидж сослужил ему хорошую службу во время Гран-при Испании, через год после ссоры с Балестром в Южной Африке. Как сказал тот же приятель: «Берни ни перед чем не останавливался. Он всегда был хитрее других».

5
Несгибаемый

Берни Экклстоун объявил войну Жану-Мари Балестру 1 июня 1980 года на испанской трассе «Харама». Вооруженные полицейские, появившиеся на трассе по требованию Экклстоуна и с санкции короля Хуана Карлоса, держали президента ФИА под прицелом, обеспечивая контроль над автодромом.
Больше Экклстоуна этим конфликтом наслаждался разве что Макс Мосли. Обоих все сильнее злила любовь Балестра ездить за счет ФИА на «роллс-ройсе», останавливаться в президентских номерах лучших отелей, а также бесплатно проводить на гонку и селить в гостиницах своих бесчисленных друзей. Капризы француза еще можно было бы терпеть, если бы не его махинации с техническим регламентом ФИА с целью помочь европейским командам и всячески осложнить жизнь английским. Столь откровенная пристрастность особенно раздражала Мосли. Три месяца назад, на «Кьялами», Мосли заставил кого-то из организаторов просто-напросто увести Балестра с подиума.
– Что он вообще там делал? – раздраженно спросил Мосли, отмахнувшись от угроз мстительного Балестра, кричавшего, что он отменит гонку в Южной Африке на следующий год.
«Не беспокойтесь, – успокаивал Мосли организаторов, – к тому моменту мы уже победим».
И вот, три месяца спустя, Мосли удовлетворенно следил за тем, как испанская полиция ставит Балестра на место. Война, которую затеяли они с Экклстоуном, не имела никакого отношения к борьбе за чистоту автоспорта. ФИА прикрывалась техническим регламентом, точно фиговым листком, на самом же деле речь шла исключительно о власти и деньгах.
«Формула-1» – это состязание не только пилотов, но и инженеров. Яростная схватка «Феррари» с британскими командами в погоне за результатом подстегивала изобретательность лучших конструкторов. Энцо Феррари буквально дышал техническими инновациями, но до 1981 года преимущество было на стороне англичан и их легких болидов с аэродинамическими «юбками». Чтобы вернуть себе лидерство, Феррари разработал двигатель с турбонаддувом, который был лучше стандартного «косуорта» англичан.
«У «Феррари» всегда лучше двигатели и больше денег», – жаловался Экклстоун, который в надежде побороться с двенадцатицилиндровым мотором «Феррари» крайне неудачно перешел с «косуорта» на «альфу-ромео». «Не сработало», – мрачно признал он, отдавая себе отчет, что британским командам не по карману разрабатывать турбированные двигатели. Чтобы окончательно зафиксировать преимущество европейских производителей, Балестр запретил «юбки» и ввел правило, по которому начиная с 1981 года болиды необходимо было утяжелить – иначе двигатель с турбонаддувом установить невозможно. Экклстоун сразу раскусил мотивы француза. Дорогостоящее нововведение было разработано по указу Энцо Феррари, а затем скопировано крупнейшим французским автопроизводителем «Рено» – в ущерб интересам членов ФОКА. Проводя жесткую политику и тонко играя на чувствах Балестра, Феррари его буквально загипнотизировал и бросил в бой с превосходящими силами противника.
У Феррари не было причин любить Экклстоуна. Переход Лауды в «Брэбхэм» и сплотившиеся вокруг Экклстоуна британские команды оставили «Феррари» без поддержки в борьбе с «Маклареном» и «Уильямсом», которые превосходили итальянцев в конструкции корпуса. Феррари велел менеджеру команды Марко Пиччинини говорить, что разногласия касаются только моторов с турбонаддувом, а вовсе не претензий Экклстоуна на господство в «Формуле-1». На самом же деле за оживленными разговорами о женщинах, политике и еде он очень ловко использовал природную близость представителей двух романских народов и настроил Балестра против Экклстоуна. К удовольствию Феррари, Балестр на заседаниях ФИА провел невыгодные англичанам поправки в технический регламент, намеренно отметая все возражения. Тем не менее, расчувствовавшись, Феррари любил упомянуть, что Экклстоуна ему «даровала судьба», а принимавший это за чистую монету Берни в ответ говорил: «Энцо всегда поддержит меня против Балестра. Он ощущает во мне частичку себя, а у Балестра ее нет». Этой «частичкой» было стремление Экклстоуна управлять «Формулой-1», сделать автоспорт коммерческим – с чем не желал мириться президент ФИА. В «королевских автогонках» хватало противоречий, и всякий мог тешить свое тщеславие – но только пока это не затрагивало деловых амбиций Экклстоуна. Как настоящее дитя улиц, он не возражал против защиты Балестром законных интересов ФИА, однако если дело касалось личного благосостояния Берни – тут он готов был сражаться до победного конца.
После ссоры под деревом на автодроме «Кьялами» Экклстоун несколько раз советовал Балестру сменить курс, но тот пропустил все рекомендации мимо ушей, да еще и пытался утвердить свою власть, штрафуя пилотов британских команд за мелкие нарушения правил. Экклстоун с огромным удовольствием распорядился не платить штрафы. В ответ Балестр пригрозил не допускать пилотов до гонок, а для большей убедительности заручился поддержкой национальных автоспортивных ассоциаций двенадцати стран, где проходили этапы «Формулы-1». Дисквалификации должны были вступить в силу уже на «Хараме». Экклстоун в ответ заявил, что команды будут бойкотировать все гонки, к которым имеет отношение Балестр. В этом противостоянии, считал Экклстоун, соперника нужно уничтожить.
Вечером перед гонкой в Испании Мосли предложил Балестру встретиться в его офисе на автодроме в семь утра на следующий день. Мягкий, чуть пристыженный тон собеседника убедил француза, что англичане намерены сдаться. В тот же вечер Экклстоун заручился личным обещанием короля Хуана Карлоса, с которым давно подружился на гонках «Формулы-1», что без команд ФОКА старт завтра дан не будет. Получив гарантии от самого короля, Мосли с Экклстоуном отправились на встречу с Балестром. Мосли переводил, и разговор быстро свелся к взаимным упрекам, но тут Экклстоун выложил козырного туза: юридически именно ФОКА, а не ФИА, владеет исключительным правом проводить автогонки «Формулы-1» как на «Хараме», так и на большинстве других автодромов. Балестр и ФИА не смогут организовать свою гонку ни на одной из легендарных трасс. Упрямый француз не желал этого признавать.
– Совсем с ума сошел, – шепнул компаньону Мосли. – Отыметь его прямо сейчас?
– Лучше переверни стол, – предложил Экклстоун.
Молодой адвокат так и сделал. Все бумаги Балестра разлетелись по комнате, и Экклстоун схватил драгоценный листок со списком двенадцати стран, поддержавших президента ФИА.
– Где мои бумаги? – визжал Балестр, но список уже лежал в кармане у Экклстоуна. – Гонка не состоится!
– Увидим, – прошептал Экклстоун, зная, что вскоре скандал выплеснется на автодром.
По указанию Экклстоуна испанская полиция под угрозой применения оружия вывела с трассы всех представителей ФИА во главе с Балестром. Экклстоун лично промчался по стартовому полю и заявил удивленным и перепуганным пилотам: гонка состоится. В итоге зрителей развлекали двенадцать команд, а три – «Феррари», «Рено» и «Альфа-ромео» – отказались выйти на старт. Результаты особой роли не играли: после гонки Балестр объявил, что они не пойдут в зачет чемпионата. Экклстоун увещевал всех перетерпеть санкции ФИА, однако его эйфория длилась недолго. Почти сразу несколько спонсоров заявили о возможном уходе, жалуясь на беспредел, неучастие «Феррари» и низкий интерес телеаудитории. Их капризы укрепили уверенность Балестра. Экклстоун же и не думал отступать. Остановиться было смерти подобно, а времени оставалось мало. Спонсоры возмущались, среди команд царили раздоры, а двенадцать автодромов готовились поддержать Балестра. Экклстоуна могла спасти лишь быстрая победа.
Потерпев фиаско в Испании, Балестр на частном самолете вылетел в Афины. Француз заявлял, что его поддерживает мировая федерация и автопроизводители.
– У него все козыри, – признал Мосли. – Все в его руках.
Экклстоун отказывался даже думать о поражении, но шутя напомнил Мосли, как три месяца назад в Рио местные гангстеры предлагали отправить в Европу свою команду и убить Балестра.
– Ребята вернутся еще до того, как поднимется шум, – уверяли они.
– Нет, спасибо, – ответили оба хором.
Впоследствии Экклстоун говорил Мосли: «Ты уж или гангстер, или нет».
Они бросились в погоню, но обнаружили, что рейсов в Афины нет. Впрочем, в мадридском аэропорту нашелся частный самолет, который к ночи доставил их на место. Компаньоны остановились в одном отеле с Балестром, но не представляли, что делать дальше. Нужно было отыскать щель в броне противника. «Сам он карты не раскроет, – сказал Экклстоун, – поэтому их надо вырвать».
Подкупив оператора гостиничного телекса, они раздобыли копии всех сообщений, что отправлял и получал Балестр. Судя по телексам, тот пытался привлечь на свою сторону Колина Чепмена. Француз предложил встретиться в Ле-Мане и обсудить, не согласится ли Чепмен возглавить ФОКА вместо Экклстоуна. В этом случае Балестр обещал снять запрет на «юбки».
К вечеру опасения Экклстоуна подтвердились. Чепмен согласился и, чтобы скрепить сделку, готов был немедленно вылететь вместе с Балестром к Энцо Феррари. На следующий день Балестр на глазах у Экклстоуна с Мосли уехал из отеля и отправился в Ле-Ман. Берни боялся худшего. В отличие от боссов других команд, Чепмен догадывался, чего хочет владелец «Брэбхэма», и у него было множество резонов объединиться с Балестром.
Застряв в Афинах, Экклстоун стал названивать в Ле-Ман Чепмену. Противник, по его сведениям, нашептывал владельцам других английских команд: «У Берни нет ни единого шанса». Кое-кто соглашался с Чепменом, и после испанских событий раздавались голоса, что, мол, «это Балестр управляет автоспортом».
К счастью, Чепмен подошел к телефону буквально за несколько минут до вылета из Ле-Мана. Наступил решающий момент, и Берни прикинул, что шансы примерно равны.
– Он тебя надует, – заявил Экклстоун. – Балестр ни за что не разрешит «юбки». – Потом он стал всячески превозносить гениальность Чепмена, играя на его тщеславии, и добавил: – Глупо ссориться. Нужно держаться вместе, иначе нам конец.
К концу разговора Чепмен согласился, что Экклстоун много сделал для финансового успеха «Формулы-1» и что ему можно доверять, даже несмотря на непомерные амбиции.
– Насчет Энцо не беспокойся, – сказал Экклстоун. – Он подождет и встанет на чью-то сторону, только когда деться будет некуда.
В Италию Чепмен так и не полетел.
Чтобы развить свой небольшой успех, Экклстоун запустил новый виток противостояния и объявил, что команды – члены ФОКА не поедут на июньский Гран-при Франции. Он знал, что проблемы на родине ударят по Балестру особенно сильно. Президенту ФИА очень досадила публикация фотографии времен войны, где он в форме СС позирует под плакатом с изображением Гитлера. Чтобы читатели не пришли к очевидному выводу, Балестр предъявил газетам иски за клевету. Он заявлял, что был членом Сопротивления и выполнял секретное задание, но, к несчастью, все, кто мог подтвердить его героические свершения, уже мертвы.
Лишние проблемы во Франции были бы Балестру очень некстати, и Экклстоун вовсе не удивился, когда тот предложил в качестве жеста доброй воли вновь разрешить «юбки» и договориться о прекращении борьбы. Экклстоун доверчиво принял оливковую ветвь и вместе с Балестром участвовал в роскошной процессии на автодроме «Поль Рикар» неподалеку от Марселя. Сразу после гонки глава ФИА снова запретил «юбки» и возобновил войну с ФОКА.
За ужином у себя дома в Сен-Клу Балестр объяснял руководству «Рено» и других автопроизводителей, как, совместно с устроителями гонок, он заберет «Формулу-1» у Экклстоуна. Если производители станут поддерживать его и дальше, обещал француз, англичанину конец. Легкомысленный Балестр не стал следовать принципу Экклстоуна «сперва делай, потом пугай». Вскоре после этого ужина он изложил свой план в ежедневной спортивной газете «Экип». Раздраженный предательством, Экклстоун отреагировал на похвальбы Балестра: «Не стоило им лезть в драку, – сказал он по поводу объявленной войны. – Лучше бы выбрали соперника по зубам».
В октябре 1980 года мстительный Экклстоун созвал внеочередную встречу, где напомнил, что ФОКА представляет семь ведущих независимых команд, за которые выступают лучшие пилоты. Заключенные с автодромами контракты не позволят Балестру организовать на них свои гонки. Он предложил ФОКА отделиться от ФИА, основать Всемирную федерацию автоспорта и проводить собственный чемпионат мира среди профессионалов. Экклстоун был готов на решительный шаг – уничтожить «Формулу-1», даже не представляя, чем это может кончиться.
«Они не понимают, во что ввязались», – ехидно заметил Балестр, и вскоре Экклстоун на собственной шкуре ощутил, что насмешка не была пустой. В декабре 1980 года расклад сил постепенно менялся в пользу ФИА. Упорного француза поддержали итальянские и французские автопроизводители, члены связанных с ФИА автоспортивных клубов и кое-кто из владельцев автодромов, которых Балестр угрозами заставил порвать с Экклстоуном.
Члены ФОКА забеспокоились. Спонсоры вовсю пересматривали контракты, а банки опасались давать ссуды в связи с возможной отменой гонок. Экклстоун понимал, что исход войны зависит от Энцо Феррари. 16 января 1981 года Экклстоун и Мосли вылетели в Маранелло. К их ужасу, Феррари не понравился план с выходом из ФИА, и он отказался участвовать в гонках под эгидой ФОКА.
Предвидя ликование Балестра, Экклстоун убеждал англичан не отклоняться от выбранного курса. Ему угрожал финансовый крах, а эту черту Экклстоун переступить не мог. Он перешел от разговоров к активным действиям. Его юристы в разных странах мира стали добиваться судебных запретов, которые не позволили бы ФИА игнорировать контракты ФОКА с организаторами гонок. Однако все судебные перспективы Экклстоуна ничего не стоили бы в случае банкротства команд. Подчеркнуто игнорируя трудности, он в феврале 1981 года повез их в Южную Африку. Все получили персональные гарантии, что Экклстоун оплатит расходы и компенсирует издержки.
Реакция Балестра была предсказуемой. Гонка, объявил он, не пойдет в зачет чемпионата. Экклстоуна это не испугало. В условиях бойкота Южной Африки в рамках кампании по борьбе с апартеидом устроители были рады любому спортивному состязанию и согласились оплатить издержки. Мосли, в чьи обязанности как юрисконсульта входило вносить ясность или, наоборот, напускать тумана – смотря по обстоятельствам, – подготовил ответ Балестру: «Что это еще за ФИА? Горстка ничтожеств. Сами себя назначили и думают, что они в автоспорте главные. ФИА – это несколько клубов да надутые индюки, которые кормятся за счет автоспорта».
Двое изгоев британского общества, порвав все связи с гоночным истэблишментом, БКА и Союзом британских автогонщиков, возглавили группу бесшабашных оригиналов, руководствуясь словами Экклстоуна: «Всякий, кто попробует меня провести, выроет себе могилу. Я буду защищаться».
Отель «Ранчо» идеально подходил для того, чтобы скрепить единство команд. Экклстоун с Мосли задумали позлить Балестра. Экклстоун позвонил ему во Францию и, представившись работником телефонной станции, сообщил: «На проводе господин Нельсон Мандела». Балестр решил, что тот звонит прямо из тюрьмы, однако акценты англоговорящих иностранцев он не различал, поэтому не понял, что говорит с Мосли.
– Мне сообщили, что вы будете в нашей стране с визитом во время этапа «Формулы-1», – сказал фальшивый Мандела. – Я очень рад. Быть может, вы найдете возможность заехать ко мне.
Балестр стал неловко извиняться, что не сможет посетить знаменитого борца за права человека, однако тут вмешался «работник тюрьмы» и объявил: «Время!»
На этом радости гостей «Кьялами» закончились. Гонка 7 февраля прошла под проливным дождем и почти без зрителей, машин было мало – словом, полный провал. Телетрансляция с ее крупными планами не могла передать всю глубину катастрофы. В разговоре с Мосли Экклстоун признался, что еще одну «пиратскую» гонку он не потянет. Доверие спонсоров и владельцев трасс стремительно улетучивалось. Отказ «Гудьир» удалось пережить, поскольку Экклстоун предоставил командам шины «Эйвон» с собственного склада, однако уход других спонсоров стал бы катастрофой. Как любой хороший игрок, Берни не подавал вида. С безучастным взглядом, не светя своих карт, он объявил, что гонка имела ошеломляющий успех и команды ФОКА отправляются на следующую трассу. В Европе за событиями следили по телевизионным трансляциям, которые и правда рисовали радужную картину. Балестр не выдержал первым. Катастрофа обернулась оглушительным успехом. «Прекрасно. – Мосли облегченно вздохнул. – А ведь ему надо было просто подождать».
Энцо Феррари выступил в качестве миротворца. После Южной Африки он уже не сомневался, что Экклстоун готов идти до конца, а продолжение конфликта приведет к серьезным финансовым потерям обеих сторон. Он попросил главу европейского подразделения «Филип Моррис» Алеардо Буцци стать посредником в мирных переговорах.
Услышав об этом, Экклстоун сразу понял, в чем сила и слабость Феррари. Он тщательно скрывал свои чувства и амбиции под маской, он обожал автоспорт, однако не обладал энергией Экклстоуна, его хитростью и вниманием к мелочам. Все влияние Феррари сводилось к обычному праву вето. Сидя у себя в Маранелло и следя за событиями по трансляции с «Кьялами», он решил больше не поддерживать Балестра и вверил судьбу автоспорта Буцци. Тот собрал в «Палас-отеле» в Лозанне лишь Тедди Майера с Марко Пиччинини и изложил им предложение Феррари. Экклстоуну пришлось поволноваться, ведь, как гласит старая пословица, «кто не за столом, тот на столе». В сложившихся обстоятельствах он возложил на Майера ответственность вести переговоры от лица английских команд, а тот, в свою очередь, убедил Буцци принять их сторону в противостоянии с Балестром. «Феррари» и «Макларен» договорились, о чем сразу сообщили Экклстоуну, позвав его вместе с представителями всех команд в Модену, чтобы обговорить детали. Сторонники Балестра мигом куда-то пропали. «Рено», «Феррари» и «Альфа-ромео» согласились приехать на мартовский этап в Лонг-Бич на условиях Экклстоуна.
Это была полная победа. Балестр признал, что ФИА может давать свою санкцию на гонки только при соблюдении условий соглашения между Экклстоуном и автодромом, с выплатой Экклстоуну восьми процентов от общей суммы доходов. Команды, в свою очередь, признали за ФИА право вносить изменения в технический регламент и следить за выполнением его требований. Экклстоун незаметно включил в проект договора пункт о передаче ФОКА всех прав на телетрансляции и доходов от них сроком на четыре года. Балестр пошел на эту важнейшую уступку, даже не подозревая о последствиях.
Формальное заключение мира произошло в Париже. За завтраком в «Отель-де-Крийон» на площади Согласия Мосли, Экклстоун и Балестр поставили свои подписи под договором. У Балестра была всего одна просьба. Соглашение было задумано в Маранелло, оформлено в Лозанне, одобрено в Модене, и теперь его следовало окрестить «Договором согласия». Экклстоуну было не жалко потешить тщеславие противника, однако он отказался снять судебные запреты на вмешательство ФИА в отношения между ФОКА и владельцами трасс.
– Сначала подпиши договор, потом мы объявим о его заключении и тогда снимем запреты, – сказал Экклстоун.
Еще одного удара в спину он не допустит.
Балестр не обиделся.
– Что ж, повоюем еще пару недель, – улыбнулся он.
Экклстоун знал, что президент ФИА обожает красоваться в свете софитов. Пока о подписании договора не объявлено, напряжение будет нарастать, а потом Балестр созовет пресс-конференцию в своей штаб-квартире по соседству и там провозгласит «победу».
Экклстоун кивнул. Безобидное позерство Балестра играло на руку тому, кто привык скрываться во тьме. Он получил бесценный трофей. Теперь ни одно решение не могло быть принято без его одобрения. Формально война завершилась 11 марта 1981 года. Первый камень в фундамент будущей империи Берни Экклстоуна был заложен именно тогда, в Париже.

После победы над Балестром не свойственное командам единство сменилось привычными дрязгами. В «Макларене» стоял переполох. Власть вместо Тедди Майера захватил Джон Хоган, отвечавший в «Филип Моррис» за маркетинг.
– Тедди ничего не понимает, – сказал Экклстоун, узнав, что «Филип Моррис» собирается выкупить контрольный пакет для Рона Денниса, который давным-давно работал в «Брэбхэме» младшим механиком. Про сварливого Денниса говорили: «Он грубит, даже когда встает с постели», – однако именно он первым придумал делать корпуса болидов не из алюминия, а из более прочного и легкого углеволокна. А еще он был голоден до побед.
Впервые присутствуя в Хитроу на собрании членов ФОКА, Деннис встретил там человека, который, как и он сам, привык играть не по правилам. Когда владельцы автодрома вышли, Экклстоун, по обыкновению, кинулся к мусорной корзине.
– Ты только посмотри, что они друг другу пишут, – усмехнулся он, собирая скомканные листы.
Деннис тогда подумал: «Неудивительно, что у Берни в кабинете такой огромный шредер». Сам он своим взлетом был полностью обязан компании «Филип Моррис».
Надеясь завязать дружеские отношения, Экклстоун и Туана пригласили Денниса с женой поужинать в «Крокфордс». К концу вечера Экклстоун возненавидел Денниса всей душой.
– О любви и согласии можно забыть, – заметила Туана, когда они, распрощавшись с гостями, направились к игровым столам.
Две недели назад супруги выиграли крупную сумму в шмен-де-фер у принца Фахда. Старший сын короля Саудовской Аравии сидел тогда за столом в компании своей очаровательной девушки. Неделю спустя Экклстоун проиграл 100 тысяч фунтов в пунто-банко[10]. «Теперь играй ты, а я посмотрю», – велел он Туане, и та за следующий час отыграла 100 тысяч. После ухода Денниса они рассчитывали выиграть еще сотню.
– Играем по-крупному, – хохотала Туана, однако Экклстоун снова проиграл 100 тысяч.
– Все, домой, – распорядился он.
– Плохое предзнаменование. Вряд ли у тебя сложится с Роном, – заметила Туана.
Той ночью Экклстоун спал, как всегда, крепко. Туана знала, что он умеет проигрывать, делая вид, словно ничего не случилось. Регулярно спускать большие суммы было ему не по карману, однако и в делах, и в любви он принимал поражения достойно и был готов отвечать за свои ошибки. На следующее утро он сразу погрузится в дела и быстро компенсирует потери.

Нельзя долго обманывать Экклстоуна – в этом убедился владелец магазина возле трассы в Спа, продававший контрафактные сувениры с символикой «Брэбхэма». В прошлом году Экклстоун сдал задом прямо в его киоск и уехал. Теперь же месть оказалась куда изощренней.
– Замечательно, – заявил он ничего не подозревающему продавцу. – Я покупаю все. Сейчас только деньги принесу. – Вскоре он вернулся на фургоне в сопровождении двух человек и распорядился: – Грузите, я это покупаю. Сколько с меня в долларах?
– Только бельгийские франки, – сказал владелец магазина.
– Но у меня доллары. Давайте просто посчитаем по курсу.
Больше часа они искали газету и договаривались о курсе. Потом Экклстоун вдруг сказал:
– Знаете, я что-то не хочу платить. Поехали, – велел он своим людям.
Продавец вызвал полицию и тут уж сполна познал все могущество Экклстоуна.
– Ничего не можем поделать, – сказали ему представители закона.
На трассе главным соперником «Брэбхэма» оставался «Лотус» Чепмена. Мюррей несколько месяцев прорабатывал новую хитрость в расчете повысить скорость машины. Он надеялся обойти правило, по которому зазор между днищем болида и асфальтом не мог быть меньше шести сантиметров. Мюррей – втайне от конкурентов и инспекторов ФИА – установил гидравлическую систему, которая во время движения опускала корпус машины на расстояние сантиметра от полотна трассы, улучшая ее аэродинамику. На огромной скорости это было трудно заметить, а в случае подозрений инспектор ФИА обнаружил бы в боксах после гонки, что дорожный просвет составляет положенные шесть сантиметров.
К удивлению Экклстоуна, Чепмен на гонке в Лонг-Бич тоже попытался обойти это правило – только слишком уж очевидным путем. Новый «лотус» был оснащен двойным шасси с телескопической подвеской, которая позволяла менять дорожный просвет в зависимости от скорости. Чепмен заявлял, что эта революционная конструкция полностью соответствует правилу: все элементы, влияющие на аэродинамику автомобиля, должны быть неподвижными. Экклстоун пришел в бешенство. Во-первых, Чепмен оказался хитрее Мюррея, а во-вторых, у «Лотуса» теперь не осталось конкурентов. Единственный шанс заключался в том, чтобы подать коллективный протест и убедить Балестра: «Лотус» нарушает регламент.
В ответ на негодование Чепмена Экклстоун невозмутимо заявил, что правила есть правила. Балестр не стал возражать и тут же объявил новый «лотус» вне закона. Это удивило многих – но не Экклстоуна. После того самого завтрака в «Крийоне» они пришли к соглашению: президент ФИА может по-прежнему купаться в роскоши, но взамен станет благожелательнее относиться ко всем начинаниям своего нового союзника.
Нельсон Пике на «Брэбхэме» с секретным нововведением пришел в той гонке третьим. Через месяц, пока конкуренты гадали, как же Мюррею удалось добиться такого прогресса, бразилец победил в Аргентине. Наконец, в середине сезона секрет был раскрыт, но поздно – «Брэбхэм» вырвался в лидеры.
Пользуясь благосклонностью Балестра, Экклстоун убедил того не запрещать изобретение Мюррея, а позволить остальным командам его воспроизвести. К тому моменту Чепмен подал сразу несколько дорогостоящих апелляций без всяких шансов на успех. Все понимали, что ФИА, прикрываясь техническим регламентом, принимает удобные ей решения. Экклстоун любил вспоминать, как Кена Тиррела однажды поймали в тот момент, когда он засыпал дробь в бак, чтобы утяжелить машину, и пригрозили снятием очков и трибуналом ФИА. Тиррел сначала тоже хотел подавать апелляцию, но в итоге последовал совету Экклстоуна: «Тебя поимели. Смирись». Чепмен же не пожелал мириться с бутафорским «правосудием» ФИА и, с головой уйдя в протесты, позволил Экклстоуну закрепить свои позиции во главе «Формулы-1».
На пит-лейн Экклстоун всегда появлялся с черным портфелем (по слухам, набитым деньгами) и вечно куда-то спешил или был чем-то недоволен. Утверждали, будто бы он никогда не забывает нанесенную обиду, на что сам Берни пренебрежительно бросил: «Нечего прятаться. Пусть говорят в открытую». Он носил дорогие итальянские туфли и костюмы, сшитые на заказ, а аккуратно расчесанная челка чуть выше темных очков подчеркивала глубокие морщины на щеках. В журнале как-то написали: «щеголеватый и проворный – словно до сих пор торгует подержанными машинами, – он нежно похлопывает по корпусу своего «Брэбхэма», а потом с видом привередливого кондитера вытирает руки». Еще одна газета упоминала, что мрачная атмосфера в боксах может быть вызвана всеобщим страхом перед стареющим мультимиллионером. Решение провести последнюю гонку сезона 17 октября возле казино «Сизарс-пэлас» в Лас-Вегасе вполне соответствовало его имиджу.
Нельсону Пике оставалось сделать последний шаг к званию чемпиона. Владельцы казино пообещали, что старт и финиш будут расположены у входа в отель «Белладжио» Стива Уинна, а трасса пройдет по знаменитому Стрипу[11]. Все переговоры вел сын основателя «Сизарс-пэлас» Билли Уайнбергер. Он приветствовал Экклстоуна в своем отеле и повел на встречу с советом директоров, который собрался в темном подземном бункере, защищенном от любого прослушивания, бомб и пуль.
Стоя рядом с Экклстоуном, Уайнбергер объявил:
– Послушайте, Берни приехал устроить у нас гонку, от которой городу будет много пользы. Вопросы есть? – Последовал какой-то тривиальный вопрос, после чего Уайнбергер заключил: – Вот и хорошо.
Экклстоун получил солидную сумму за то, что привез в Лас-Вегас мероприятие, которое привлечет в казино толпы посетителей. Однако перед стартом его терзали мрачные предчувствия. Трасса была проложена по территории парковки «Сизарс-пэлас». Кругом простиралась раскаленная пустыня Невада, билетов продали мало, а американское телевидение не проявило ни малейшего интереса. Правда, сама гонка удалась. Полуживой Пике, чуть ли не теряя сознание, сумел-таки опередить Карлоса Ройтеманна и впервые стал чемпионом. У Экклстоуна были все причины порадоваться за своего пилота и конструктора, однако вместо этого он уехал еще до конца гонки.
«Он просто делал свою работу», – заявил Экклстоун позднее. Поднимаясь вместе с Пике на свой этаж отеля, он выдавил:
– Твоя победа сильно облегчит нам жизнь, – и был таков.
Пике не стал расстраиваться. Он знал, что Экклстоун не любит «звезд» среди сотрудников. По поводу отсутствия босса на праздничной вечеринке бразилец тоже не переживал. У него было с кем отметить успех. Экклстоун же с Мосли тем вечером ввязались в игру по-крупному с какими-то китайцами.
– Давай пополам, – предложил Экклстоун.
– Мне это не по карману, – отозвался Мосли.
На протяжении последующих трех часов Экклстоун все мрачнел и мрачнел, в итоге проиграв 100 тысяч долларов.

Победа Пике придала Экклстоуну сил для борьбы с оппозицией. «Нужно держаться вместе, иначе через два года нас здесь не будет», – укорял он тех, чьи дрязги и склоки провоцировали мрачные публикации в газетах. Пилотов он винил в наплевательском отношении к жизни: «Думают, они ангелы, – жаловался Экклстоун, – а на самом деле получают больше, чем нужно, прячутся от налогов, заботятся только о себе. Разобьют за сезон четыре машины, сожгут пятьдесят двигателей, а потом разрывают контракт, и все. Я давно перестал гордиться, что когда-то был пилотом».
Он предлагал ограничить право гонщиков вести переговоры с разными командами. Альтернативой было требовать серьезную компенсацию за разрыв контракта и тем самым затруднить смену команды – как в футболе. Руководство команд и Балестр без лишних споров выбрали вариант, предложенный Экклстоуном. Новые правила были опубликованы в январе 1982 года, незадолго до первой гонки сезона – Гран-при Южной Африки.
Пилоты стали возмущаться. Перед первой тренировочной сессией Экклстоун услышал: Ники Лауда, которого Рон Деннис уговорил вернуться, угрожает забастовкой. Лауда кричал, что Экклстоун ведет себя словно какой-то мафиози: будто бы всякий, кто его обманет, уже «труп», а все оппоненты давно «на кладбище». «Не бойтесь его», – увещевал Лауда.
Пике был против предложенной австрийцем забастовки – но только до встречи с Экклстоуном в гостинице «Ранчо». Они повздорили, поскольку Экклстоуну не нравился длящийся уже полтора года роман Пике с его секретаршей Энн Джонс.
– Не сядешь завтра в восемь утра за руль – ноги твоей не будет в моей команде, – заявил Экклстоун.
– Вечно все должно быть по-твоему, – взорвался Пике и присоединился к забастовке.
На следующее утро в семь часов Лауда ждал пилотов возле автодрома «Кьялами». Не пуская их внутрь, он усадил всех в автобус и сказал водителю: «Поехали в какой-нибудь отель – чем дальше, тем лучше». Пилот «Феррари» Дидье Пирони остался вести переговоры.
Лауда не собирался недооценивать решимость Экклстоуна. Недавно они летели в Сильверстоун на вертолете и угодили в сильный туман.
– Нужно возвращаться, – сказал Лауда. – Мы не сядем.
– Летим назад, – поддержал его пилот.
– Все будет нормально, – сказал Экклстоун. – Приземляйся.
Под давлением Экклстоуна пилот пошел на снижение. Лауда побелел от страха. Такой же страх испытывал и Пике: он в Бельгии отказался ехать на переднем сиденье машины, когда за руль сел Экклстоун. «С ним просто опасно быть рядом», – жаловался бразилец.
Лауда не спорил, хотя недавно сам видел, как Берни проявил слабость, попав в Бекслихите под машину. Несгибаемый Экклстоун был надломлен. Поднимаясь с асфальта, он весь дрожал. Словом, кто бы ни победил в их южноафриканской схватке, проигравший будет вне себя от гнева – никаких затаенных обид.
Первые четыре часа собравшихся в банкетном зале отеля «Саннисайд парк» развлекал игрой на пианино пилот «Лотуса» Элио де Анджелис. Постепенно гонщиками овладело беспокойство.
– Нельсон, придумай что-нибудь, – попросил Лауда Нельсона Пике, чтобы не допустить возвращения на «Кьялами».
Бразилец спустил штаны и крикнул:
– Пусть Берни лижет мне зад – я все равно не вернусь!
Де Анджелис заиграл какой-то бравый мотивчик, и воинственный дух был восстановлен.
Экклстоун попытался прекратить забастовку с помощью местных властей. Заметив, что к отелю подъехала полиция, Лауда велел придвинуть к двери пианино. Противостояние длилось всю ночь.
На автодроме Экклстоун сыпал ругательствами в адрес «проклятых кретинов», которых ничего не стоит заменить другими пилотами, рангом пониже. «И тогда, – бушевал он, – эти мошенники, эти бастующие примадонны могут до скончания века сидеть в своих собственных самолетах, складывать в столбик нолики в безумных контрактах – если они, конечно, считать умеют – и думать, как же им повезло».
На следующее утро Экклстоун сдался. От новой контрактной схемы пришлось отказаться. Автобус отвез усталых гонщиков обратно на автодром. Первым, кого увидел там Пике, был стоящий на тротуаре Экклстоун. Тот сразу метнулся к своему пилоту, схватил его за грудки и завопил: «Отправляйся к врачу, он не допустит тебя до гонки». Однако бразилец был твердо намерен защищать свой титул чемпиона. Они препирались полтора часа. Наконец Экклстоун успокоился и сказал:
– Вот что, дорогой мой… Свободные заезды ты пропустишь. Я этого так не оставлю. За руль ты не сядешь.
Пике ответил резко:
– Квалификация начинается через пятнадцать минут. Не пустишь меня за руль – это будет нарушением контракта, и я уйду.
Экклстоун чуть помолчал и отступил:
– Ладно, полезай в машину.
Сезон начался неудачно, а дальше стало только хуже. Ради аэродинамических преимуществ команды пускались на хитрости с топливом, весом болидов, подвеской и антикрыльями. В отместку за дисквалификацию Пике и других пилотов стюардами ФИА ФОКА во главе с Экклстоуном бойкотировала мартовскую гонку в Имоле. Эту акцию не поддержал Тиррел, после чего отношения между ним и Экклстоуном стали стремительно ухудшаться. Через две недели во время гонки в Бельгии погиб популярный канадский гонщик Жиль Вильнев. Затем случилась еще одна трагедия, после чего Пике победил в Канаде. В Германии он лидировал, но сошел после столкновения с другим гонщиком и поколотил его прямо на месте аварии.
Экклстоуна весь этот драматизм не волновал. Позже он говорил: «Гонщик погибает, занимаясь любимым делом. В этом нет ничего печального». Другие же – в их числе Колин Чепмен – тяжело переживали несчастья пилотов. «Формула-1» превратилась в сплошную борьбу за власть и политические игрища манипуляторов, которые зарабатывают на автогонках куда больше, чем вкладывают», – сказал Чепмен, намекая на Экклстоуна. Он предрек, что гонки скоро «погрязнут в скандалах, крючкотворстве и мелких придирках». По мнению Экклстоуна, эти вспышки были признаком слабости. Он знал, что Чепмен постепенно теряет рычаги управления командой и ей угрожает банкротство. Экклстоун одолжил «Лотусу» 100 тысяч фунтов, но было уже слишком поздно. 16 декабря 1982 года Чепмен умер в возрасте 54 лет от сердечного приступа – вероятно, вследствие сделки с Джоном Делореаном, нечистым на руку американским дельцом, который увлек правительство Великобритании футуристичным проектом по запуску автозавода в Белфасте. Экклстоун приехал на похороны и посмеялся над циркулировавшим среди собравшихся слухом, будто бы Чепмен инсценировал собственную смерть, а сам бежал за границу, опасаясь тюрьмы. Таких событий, как неожиданный уход Чепмена, в жизни Экклстоуна были сотни, и ее сложно назвать скучной. Случайная встреча в сентябрьской Монце тоже принадлежала к категории неожиданностей.
Путешествуя по автодромам «Формулы-1», Экклстоун редко брал с собой Туану. Гораздо чаще он ездил с Сандрой – дочерью бразильского банкира, с которым познакомился на борту «конкорда». В мире «Формулы-1» не составляло труда находить себе новых спутниц. Не обделяли «красотки с пит-лейн» своим вниманием и владельца «королевских автогонок», особенно когда он бывал в Южной Америке. Спокойная жизнь с Туаной вполне устраивала Берни до тех пор, пока его взгляд не натолкнулся в боксах на высокую двадцатитрехлетнюю фотомодель из Хорватии, с которой беседовал Нельсон Пике.
Славица Малич работала на спонсора гонки – компанию «Фила». В Монцу ее пригласил хорватский фотограф Монте Шэдоу, который знакомил красоток с пилотами и руководителями команд.
– Выметайся отсюда, – приказал модели Экклстоун.
– И не подумаю, – грубо ответила она. – Это моя работа.
– Мне плевать. Никаких девок на пит-лейн. Проваливай!
Славица неохотно отошла в сторонку, к стене. Но даже у стены красивая женщина раздражала привыкший к порядку глаз Экклстоуна.
– Вон! – закричал он.
– Подойдешь ближе, я тебе врежу, – огрызнулась она.
Вздорная девица понравилась Экклстоуну, и он позвал ее к себе в моторхоум на стаканчик колы. Она не понимала по-английски, но согласилась – при условии, что приведет с собой подругу из Голландии, которая будет переводить. Разговор не складывался, но в конце Экклстоун попросил ее номер телефона. Славица неохотно выдумала какие-то цифры и нацарапала их на листке бумаги. Вскоре Экклстоун понял, как его провели, но благодаря связям в полиции уже к концу дня выяснил нужный номер. Малич к тому моменту вернулась в бывший монастырь на окраинах Милана, где теперь жил Шэдоу.
– Один коротышка сегодня чуть не вывел меня из себя, а потом хвастался, будто владеет всей «Формулой-1». Как думаешь, это правда? – спросила она.
Телефонный звонок с предложением пообедать вместе подтвердил, что Экклстоуну действительно понравилась своенравная красотка. Верная Туана всегда и во всем его слушалась, Славица же казалась ее полной противоположностью: жгучая, веселая и непокорная. Она была моложе на двадцать восемь лет и выше на тридцать сантиметров, но их отношениям это не мешало.
– Приезжай на следующей неделе в Лас-Вегас, – предложил он.
С активной помощью Шэдоу Славица получила визу и успела на последнюю гонку сезона. Направляясь вместе с Экклстоуном в просторный номер «Сизарс-пэлас», девушка ловила на себе осуждающие взгляды, поскольку спутник годился ей в отцы и был вдвое ниже ростом. Имелся у нее и дополнительный повод для беспокойства. В газетах Экклстоуна называли «загадочной фигурой» и «участником всевозможных интриг», а также «предметом бурных сплетен». «Загадочность» объяснялась еще и нежеланием Экклстоуна рассказывать газетчикам о своей жизни. Так, статья в «Таймс» утверждала, будто бы он защитил диплом бакалавра по специальности «химик-технолог», торговлю автомобилями газетчики характеризовали как «хобби» и даже в графе возраст поставили «неизвестен». Экклстоун считал, что такая неопределенность укрепляет его власть.
Ужин с Джеки Стюартом, Джоном Франкенхаймером и Экклстоуном знаменовал молчаливое принятие Славицы в их круг общения. На следующий день после гонки, увенчавшей совершенно провальный сезон Пике и всего «Брэбхэма», Экклстоун с Малич улетели в Европу и как будто бы вернулись каждый к своей собственной жизни: он – в Лондон, а она – в Милан. Шэдоу устроил Славице контракт с «Армани», а Экклстоун ввел ее в мир безумной роскоши. Их роман, продлившийся двадцать пять лет, начался с того, что его вертолет опустился прямо в саду у Шэдоу. Экклстоуна привлекала кипящая в ней ярость.
Сезон 1983 года стартовал в Бразилии, и Экклстоун с Малич встретились в Сан-Паулу. Снова нацелившись на чемпионство, Мюррей изобрел новый способ обойти ограничения ФИА. Стараясь облегчить жизнь тяжелым «феррари» с турбированным двигателем, ФИА постановила, что масса болида должна быть не менее 580 килограммов. Чтобы сделать «Брэбхэм» легче и быстрее, Мюррей разместил на нем дополнительные емкости с водой «для охлаждения тормозов». Они наполнялись на взвешивании перед гонкой и опустошались во время движения по трассе. В конце, перед повторным взвешиванием, воду заливали опять. Эта уловка сработала в первой же гонке: Пике одержал победу. Экклстоун, разумеется, ее не видел и на вечеринку к бразильцу тоже не пришел.

– Берни со Славицей постоянно ругаются, – сказал Пике своей подружке, а потом добавил: – Такого дерьма Берни больше ни от кого не потерпит.
Пике считал Малич неприятной, холодной, крикливой и даже не особенно красивой. Он не мог понять, почему его босс так к ней привязан. Берни же наслаждался буйным весельем, свойственным его высокой и энергичной подруге.
Непросто было и выиграть чемпионат во второй раз, но тут его шансы нежданно-негаданно взлетели до небес: Балестр отверг все жалобы его соперников насчет резервуаров с водой для охлаждения тормозов. Дружба с президентом ФИА оказалась очень кстати. «Формула-1» погрязла в разного рода спорах о технических нюансах, однако Балестр с Экклстоуном пришли к собственному пониманию того, как ФИА следует контролировать скорость и безопасность болидов. Теша тщеславие француза, Экклстоун добивался в Париже нужных санкций и вердиктов по апелляциям, а Пике тем временем вел отчаянную борьбу с пилотом «Рено» Аленом Простом. К концу сезона Прост вышел в лидеры, однако сентябрьский успех Пике в Монце придал «Брэбхэму» сил. Почти все считали эту победу нечестной. «Рено» и «Феррари» подали протесты – они утверждали, что оппоненты добавляли в топливо химикаты, повышающие октановое число. «В «брэбхэм» Пике залили запрещенное топливо – это все знают», – жаловался Прост, однако Экклстоун снова избежал наказания. Он убедил Балестра, что химические добавки не противоречат регламенту ФИА. «Он не хочет с нами ссориться, – объяснял Мосли Экклстоуну. – Слишком многие из влиятельных членов ФИА на нашей стороне».
Судьбу увлекательного чемпионата должна была решить последняя гонка на автодроме «Кьялами». Пике, с тем же самым топливом в баках, возглавлял гонку, когда Прост сошел. Не сомневаясь в итоговой победе, бразилец сбросил скорость и пропустил вперед своего партнера по команде Рикардо Патрезе. «Я плачу гонщикам не за то, чтобы они проигрывали», – бесновался Экклстоун.
Обеспечив победу в чемпионате, он не стал слушать ничьих протестов – за исключением претензий Гордона Мюррея. Конструктор хотел получить вознаграждение.
– Что с продажей команды? – спросил Мюррей, имея в виду обещание Экклстоуна продать «Брэбхэм» и поделить выручку.
– Не вышло, – отозвался Экклстоун.
– Мне нужны деньги, – заявил Мюррей и потребовал солидной прибавки, желая получать не меньше его коллег из других команд. Экклстоун терпеть не мог, когда конструктор диктует свои условия, но тут неохотно согласился. В конце концов, он только что напал на золотоносную жилу.

По «Договору согласия» ФОКА владела правами на телетрансляции «Формулы-1». В 1982 году Экклстоун, не спрашивая разрешения у Балестра, создал ФОКА-ТВ. Перед стартом следующего сезона во всех договорах с автодромами появился пункт, по которому телеправа на гонки «Формулы-1» переходили к ФОКА. В том же году он от лица «Формулы-1» подписал трехлетний договор с Европейским вещательным союзом (ЕВС) – некоммерческой организацией, представляющей девяносто две национальные вещательные компании всего мира: «Би-би-си» и ее аналоги из разных европейских стран. ЕВС гарантировал, что, покупая права на «Формулу-1», любая вещательная компания будет показывать гонку целиком, Экклстоун же обеспечивал участие всех команд. Таким образом, болиды и рекламные щиты красовались на экранах телевизоров по меньшей мере два часа.
Наступил исторический момент для «Формулы-1». Спонсоры получали много рекламного времени, а кроме того, трансляции привлекали еще больше зрителей, тем самым повышая выплаты по спонсорским контрактам.
В контракте с ЕВС крылась еще одна интересная возможность. Экклстоун обратил на нее внимание, лишь когда на «Би-би-си» отказались демонстрировать картинку ужасного качества, которая приходила от ряда национальных телекомпаний, в частности с бельгийской трассы в Спа. Тогда он решил запустить в Чессингтоне собственное телепроизводство. Предполагалось, что ФОКА-ТВ будет передавать ЕВС картинку с принадлежащих Экклстоуну камер на автодроме в Спа, а тот, в свою очередь, предоставит ее членам союза.
Экклстоун вдруг понял, что дальше можно будет избавиться от ЕВС и продавать картинку из Чессингтона напрямую вещательным компаниям. Избранная тактика порождала новые проблемы, но в процессе поиска решений он чуть ли не случайно придумал, как превратить экзотический вид спорта в шоу мирового масштаба. По контракту с ЕВС рекламу нельзя было размещать между болидом и объективом камеры. Это правило Экклстоун одобрял. Его всегда бесили рекламные растяжки поверх отбойников – вместо них он хотел получить эффектную картинку высококлассного зрелища.
Экклстоун не переносил маркетологов и так и не нанял специалиста по связям с общественностью, однако его вдохновлял пример Марка Маккормака и Уимблдона. Он хотел предложить владельцам автодромов размещать более качественную рекламу спонсоров, которая соответствовала бы его собственным представлениям об эстетике. Того же мнения придерживался и вежливый сорокадвухлетний англичанин Пэдди Макнелли, проработавший десять лет под началом Джона Хогана в «Филип Моррис». Макнелли предложил Экклстоуну партнерство: он уйдет из табачной компании и будет от лица автодромов продавать рекламные площади спонсорам, а также займется другими услугами для зрителей.
Макнелли был человеком совсем другого круга. Он рос в обеспеченной семье, а его связь с автоспортом ограничивалась работой в сфере утилизации машин да участием в ралли. После школы он пошел учиться на бухгалтера, но бросил и стал ходить по домам в Блэкпуле и Уигане, предлагая пылесосы в рассрочку, потом держал лоток с сувенирами на Портобелло-роуд, а в 1963 году работал в журнале «Автоспорт». Приятным дополнением к журналистским гонорарам была возможность первым читать объявления в разделе «авто на продажу», находя самые выгодные предложения по всей Европе. За десять лет Макнелли скопил достаточно денег, а потом стал искать место попрестижней и поспокойней. Он немного поработал в Риме на шинную компанию «Файрстоун», а в 1973 году перебрался в Швейцарию и занялся рекламой сигарет «Мальборо» для «Филип Моррис». Уже девять лет Макнелли разъезжал по гоночным трассам и был сыт по горло их убогим оформлением. Он и предложил Экклстоуну решение – последовать примеру ФИФА и чемпионатов мира по футболу. Нужно выкупить у автодромов эксклюзивное право на размещение рекламы и работу со зрителями, а потом выгодно их перепродавать. Обслуживание гостей можно организовать по образцу Аскота, Хенли и Уимблдона[12].
Экклстоуна привлекало не столько стремление Макнелли улучшить внешний вид автодромов, сколько возможность полностью контролировать рекламный сегмент. В 1983 году Макнелли предложил некоторым членам ФОКА выкупить долю в его компании «Оллспорт менеджмент», базирующейся в аэропорту Женевы. Все как один отказались. Экклстоун потирал руки: делиться властью ни с кем не придется.
«Оллспорт» и компания Экклстоуна «Формула-уан менеджмент» (ФОМ) пришли к соглашению. Предполагалось, что Макнелли будет платить Экклстоуну за право продавать рекламу, а также различные товары и услуги на всех мероприятиях, проводимых по контрактам с ФОКА.
Первое воплощение идеи Макнелли получили в марте 1984 года, когда на гонках во Франции, Бельгии и Австрии появился так называемый Паддок-клуб. За первый год Макнелли полностью утратил доверие Экклстоуна.
– Это что за вывеска? – бесновался тот, увидев на первой же гонке чью-то уродливую рекламу. – Отгоните автобус «Уильямса» от трассы! – требовал Берни (в автобусе традиционно принимали гостей).
– Берни, это не Аскот, – возмущался Фрэнк Уильямс.
– А будет Аскот!
Многие отмечали, что Экклстоун своего партнера Макнелли «не считает за человека». «Хорошо еще, что Берни нам дышать позволяет», – вторили им другие. К концу первого года Макнелли заявил, что выходит из дела.
– Убытки слишком велики, – сказал он.
– Потерпи еще чуть-чуть, – посоветовал Экклстоун. – Ты так много вложил, нужно просто хорошенько поработать.
Кроткий Манелли послушался, и в 1985 году его дела пошли на лад. Новые возможности заинтересовали спонсоров, реклама стала продаваться лучше.
Предприятие Макнелли позволило Экклстоуну контролировать доступ в паддок и на пит-лейн, не пуская туда неугодных ему людей – в частности, журналистов, которые его критиковали.
– Бернард любит строить из себя владыку мира, – ворчал Фрэнк Уильямс. – Будто бы без него и листок в Абиссинии не шелохнется.

Желая контролировать не только контракты, но и действующих лиц «Формулы-1», Экклстоун ограничил доступ в паддок. Никто и никогда не осмеливался противиться его воле. В августе 1984 года, как раз перед Гран-при Австрии, Херби Блаш сообщил Экклстоуну, что шестидесятилетний Дэвид Йорк, которому «Брэбхэм» был обязан контрактом с «Мартини», скончался в номере местной гостиницы. Вскоре тот же Блаш по секрету рассказал ответственному за транспортировку, что Экклстоун, опасаясь связанных со смертью Йорка трудностей при отъезде, распорядился:
– Запихните Йорка в трейлер – после гонки заберем его с собой.
Водитель боялся выполнять это указание, но еще больше он страшился разозлить Экклстоуна, поэтому недоверчиво переспросил:
– В кузов трейлера?
– Можно в кузов, можно на пассажирское сиденье. В Дувре скажешь пограничникам, что он задремал.
– В кузов нельзя, его же нет в таможенной лицензии, – сказал водитель, думая, что нашел лазейку.
– Есть он в лицензии, – возразил Блаш. – Там так и написано – «двигатель и рабочее тело».
Наконец, шофер понял, что над ним подшутили, но не его одного пугал черный юмор Экклстоуна. В «царстве Берни» тот был центром всего, главным участником любого события – как физически, так и юридически. Его нежелание делиться ни с кем полномочиями привело к уходу телепродюсера Фила Лайнса. Тут же разгорелся неизбежный спор по поводу компенсации. В конце концов Экклстоун отдал в счет долга седан «Альфа-ромео» и мгновенно забыл про очередного обиженного сотрудника.
Перфекционизм Экклстоуна и коммерческие успехи Макнелли в конце 1985 года вынудили команды пожаловаться на цены и ограничение доступа в паддок. Берни, только и ждавший повода ввязаться в драку, тут же пообещал закрыть «Паддок-клуб». Команды, разумеется, возмутились: гостевой зоной пользовались их спонсоры, хотя цены взлетели уже до пятисот долларов за день. Такая дороговизна вполне отвечала желанию Экклстоуна превратить «Формулу-1» в первоклассное зрелище для голливудских звезд – недавно в паддоке и моторхоуме Экклстоуна побывал сам Джордж Харрисон из «Битлз». «Королевские автогонки» постепенно трансформировались в серьезный бизнес, однако оставалось еще одно препятствие.
Мир Экклстоуна вращался вокруг знаменитостей, друзей и сделок. Если их интересы сталкивались, то на первое место всегда выходила выгода. Макнелли ощутил это на собственной шкуре, когда Экклстоун вдруг решил, что тому незачем забирать всю выручку. Взамен компаньону было предложено стать промоутером убыточных Гран-при Голландии, Австрии и Франции. Экклстоун пригрозил исключить их из календаря чемпионата. Ключевую роль играл возможный отказ от французского этапа: Берни хотел спровоцировать новый конфликт с Балестром, рассчитывая решить важнейшую проблему юридических прав на «Формулу-1». Не являясь формальным владельцем гонок, он рисковал провалом всех планов и собственным благополучием. Поскольку никаких документов, однозначно подтверждавших права Экклстоуна, не существовало, Балестр полагал, что «Формула-1» принадлежит ФИА, и это мнение разделяли все команды, владельцы трасс и телевизионные компании. Один Берни считал иначе. Не вступая в спор с Балестром, он пользовался неразберихой и вел все переговоры – в первую очередь с хозяевами трасс – как полноправный владелец «королевских автогонок». Балестр протестовал, получая в ответ очередную реплику Экклстоуна то о возможной неявке команд ФОКА во Францию, то вообще об отмене французского этапа. Угроза исключить Гран-при Франции из чемпионата действовала на президента ФИА безотказно – он обожал красоваться там в обществе друзей и важных политических деятелей, о чем Экклстоун прекрасно знал.
Чтобы немного успокоить Балестра, Экклстоун поддерживал его страсть к роскошной жизни с личными самолетами и лимузинами. До поры до времени установившееся равновесие устраивало обоих, но в 1985 году разразился новый скандал. Балестр, в пику Экклстоуну, снова запретил «юбки». Этот запрет вовсе не случайно пришелся на тот момент, когда подошел к концу телевизионный контракт ФОКА с ФИА. Экклстоун хотел продлить соглашение о телеправах на пять лет за 11,2 миллиона швейцарских франков. Балестр не возражал, но при условии, что ФОКА откажется от очередной угрозы отменить Гран-при Франции. Эккслтоун согласился. Гонку выиграл Нельсон Пике – больше побед в том году «Брэбхэм» не одержал, а сезон, как и в 1984 году, прошел под знаком превосходства «Макларена». На следующий день они с Балестром встретились в Марселе, чтобы оформить сделку. Президент ФИА с готовностью принял все его предложения и обещал наладить более тесное сотрудничество между ФОКА и ФИА. Экклстоун успокоился и уехал из Марселя, но тут же выяснилось, что его надули. Балестр объявил, что не станет выполнять свое марсельское обещание разрешить «юбки», однако взамен согласился продлить контракт на телеправа. «Чем сходить с ума, лучше сводить счеты», – утешал себя Экклстоун. Никто еще не понимал, какую выгоду можно извлечь из прав на трансляции.

6
Мятеж

– Жениться, – говаривал Экклстоун друзьям, – это как садиться в тюрьму. Не слишком радостно.
«Колеса, крылья и красоток лучше брать напрокат», – вечно твердил он. Однако в 1985 году Славица Малич потребовала оформить их отношения. Впервые речь об этом зашла еще годом раньше, в мае, за месяц до рождения ребенка, и при не слишком романтичных обстоятельствах.
После бразильского приключения с Малич Экклстоун вернулся в свой лондонский пентхаус и продолжал жить обычной жизнью с Туаной. Их отношения мирно длились уже семнадцать лет, однако в мае 1984 года все переменилось.
– Я должен тебе кое-что сказать, – объявил Экклстоун, вернувшись домой. Он выложил, что у него роман и что хорватская модель беременна. – Она говорит, если мы с ней не съедемся, она вернется в Хорватию и не позволит мне видеться с ребенком, – выпалил Берни и расплакался.
Туана стоически всхлипнула:
– Раз ты не был счастлив со мной – тогда уезжай и будь счастлив с ней. Пусть у вас все сложится хорошо.
– Она говорила, что не может иметь детей! – закричал он.
Туана наконец отбросила свой рассудительный тон и исступленно закричала скорее от обиды:
– Да она же тебя шантажирует! Думаешь, будь ты Херби Блашем, эта девка бы забеременела?
(Конструктор Херби Блаш верой и правдой служил «Брэбхэму».)
Наконец оба успокоились. Экклстоун встал и по привычке поправил картины со шторами.
– Я не знала, что ты хочешь ребенка, – всхлипнула Туана.
Экклстоун молчал. «Он хочет сына», – подумала она.
Еще несколько дней они жили вместе, а потом он улетел на гонку в Америку.
В Америке Экклстоун узнал, что Славица родила дочь и хочет назвать ее Тамарой. Он сразу отправился в Италию. В миланской больнице Славица ясно дала понять: или они будут вместе жить в Лондоне, или она забирает дочь в Хорватию, где Экклстоуну их никогда не найти. Глядя на свою взвинченную собеседницу, он ощутил себя игроком в покер и постарался ничем себя не выдать. Ему не хотелось терять связь с дочерью. Экклстоун не собирался нарушать размеренный ход своей лондонской жизни и жалел, что так и не завел детей от Туаны, однако утешал себя: «Она ведь сама не просила, а я был слишком занят».
С другой стороны, сильная и своенравная Славица чем-то его привлекала, напоминая, вероятно, как уверенно распоряжалась в доме и держала в узде мужа его мать. Нужно заметить, что он и не ведал о прошлом пылкой красавицы. Та не говорила по-английски, и Экклстоун знал лишь, что Славица Малич родилась в Риеке 25 мая 1958 года в довольно бедной семье. Отец был докером и бросил их, когда дочь была еще маленькой. Берни не знал, что в юности Славицу арестовывали за кражу и что после выхода из тюрьмы она пару раз снималась обнаженной. «В моей жизни хватало глупостей, – объясняла позднее Славица. – Знаешь ведь, как это бывает. Ты в студии, и фотограф говорит: «Расстегни верхнюю пуговицу». Мне приходилось зарабатывать». Монти Шэдоу хорошо знал Малич и мог бы многое рассказать Экклстоуну, но тот не спрашивал. Рон Шоу и еще кое-кто из друзей считали, что это Шэдоу надоумил Малич потребовать у Экклстоуна привезти ее в Лондон. Сам же Берни признавался приятелям: «Мне этого не слишком хотелось».
Разрываясь между Туаной и Славицей, Экклстоун позвонил Энн Джонс. Он выложил, что Славица не разрешит ему видеться с дочерью, если они не станут жить вместе. Джонс в этот момент лежала в больнице – ей только что удалили матку, – но почувствовала: Берни правда нужен ее совет. И она порекомендовала пожить вместе.
Экклстоун решился. Он полетел в Лондон и порвал с Туаной, которой оставил все свои коллекции, в том числе довольно дорогое собрание японских статуэток, поскольку «забрать их было бы неправильно». С единственным чемоданом и неизменным черным портфелем он перебрался в Челси, на другой берег Темзы, где только что купил квартиру. Через несколько дней Экклстоун со Славицей приехали с ребенком и букетом цветов навестить Энн Джонс. Пока они беседовали, Джонс заметила, как в палату заглянула Туана, но, увидев посетителей, молча удалилась.
Экклстоун со Славицей и ребенком жили в «Пир-хаус» на Оукли-стрит. Вскоре Экклстоун купил соседнюю квартиру и захотел их объединить. Разрешение получить не удалось, но стена таинственным образом растворилась сама, и они зажили попросторнее. Тогда же, в мае 1985 года, Экклстоун купил девятиэтажный дом с черным остекленным фасадом на Принсес-Гейт, напротив Гайд-парка. Это дом принадлежал Аднану Хашогги, колоритному торговцу оружием из Саудовской Аравии, прославившемуся своими буйными оргиями. На расспросы журналистов Экклстоун поначалу отвечал, что не имеет никакого отношения к этому зданию, и отрицал, что втихомолку поручил рабочим избавиться от излишеств вроде раздвижной крыши в спальне Хашогги, над постелью которого сияли звезды, а также мраморных ванн с зеркалами.
Славице Малич новая жизнь пришлась по вкусу. В мае 1985-го они на самолете Экклстоуна летали с Роном Шоу на гонку в Монако. Экклстоун был весь в делах и казался несчастным, пока не перебрался из «Отель-де-Пари» в казино на другой стороне площади. Даже проиграв в рулетку 250 тысяч фунтов, он не расстроился. На следующий день он расположился у себя в моторхоуме, но задолго до конца гонки и схода Пике из-за неисправности машины он повел всех к вертолету, чтобы отправиться в Ниццу. Сжимая портфель, Экклстоун подгонял Шона Коннери, Гордона Мюррея, Шоу и Славицу к взлетной площадке. Два вертолета улетели набитыми под завязку, и они наконец оказались первыми в очереди. Подали третий вертолет, но тут диспетчер вдруг обратился к только что прибывшей паре: «Проходите, пожалуйста».
– Постойте, – вмешался Экклстоун, – мы пришли первыми.
И услышал в ответ:
– Да, но вы же не король Швеции.
Экклстоун решил, что в следующий раз вертолет надо брать напрокат.

Друзья Экклстоуна: торговцы машинами, букмекеры и портной – теперь собирались по субботам в кафе «Фортнум-энд-Мейсон» на Пиккадилли, и Рон Шоу поделился с ними своим недоумением по поводу Славицы. Каждый вечер Экклстоун звонил Туане и жаловался, как ему тяжело.
– У Берни проблема, – вдруг сказал Тони Моррис, – а Туана волнуется.
Оказалось, что он говорил по телефону с Туаной; она на днях обратилась со своими тревогами к гадалке с Кингс-Роуд. Та сказала, что чувствует лязг металла, слезы и что если он не прекратит плакать, то впереди ждет смерть. Моррис пересказал слова Туаны Экклстоуну, который всегда скрывал свои чувства. А вот Славица Малич себя контролировать не умела. Их неожиданные ссоры даже после рождения дочери порой заканчивались слезами. Славица подчинила себе человека, который неизменно сокрушал любого противника, но вдруг оказался не способен дать отпор именно ей. Он даже рубашки у Фрэнка перестал покупать, когда Славица заявила: «Дорогой, эти рубашки – дерьмо», – и отказалась их гладить. Кое-кто полагал, что за ее буйством прячется неуверенность. Славица часто звонила Энн Джонс и расспрашивала о его сотрудницах. Особенно ее волновала одна секретарша, которая летала с Экклстоуном на его самолете.
– У них что, роман? – спросила она.
– Насколько я знаю, нет, – отозвалась Джонс.
Однако от увольнения это девушку не уберегло. Славица жаловалась все больше, все чаще требовала гарантий, и наконец Экклстоун уступил и согласился жениться.
17 июля 1985 года в 11:30 утра они пришли в бюро регистрации района Челси и Кенсингтон на Кингс-роуд. За неделю до этого Экклстоун попросил Макса Мосли быть свидетелем. «Больше никого не нашлось, – объяснял он потом, – а Максу все равно было нечего делать». В качестве второго свидетеля Мосли привел свою домработницу из Колумбии. Выяснилось, что она не понимает по-английски, и брак отказались регистрировать.
– Подождите немного, – попросил Экклстоун, – сейчас Макс позвонит, и приедет его секретарша.
Церемония завершилась, все четверо вышли на улицу. Фотографа не приглашали, а Экклстоун решительно отказывался отмечать это событие.
– Давайте устроим праздничный обед, – потребовала тридцатидвухлетняя невеста на невообразимых шпильках и в весьма откровенной мини-юбке.
– Хорошо, – угрюмо согласился Экклстоун. – Поехали в «Ланганс».
Они подъехали к ресторану на Пиккадилли и вышли из машины, однако оказалось, что свободных столиков нет.
– Ну ладно, тогда я в офис, – объявил он новоиспеченной супруге. – Увидимся вечером. Возьми такси и езжай домой.
Не особенно запоминающаяся вышла свадьба.
Сидя дома одна, миссис Экклстоун проклинала любовь своего мужа к труду и его простые вкусы. Вместо погреба с редкими винами у них был холодильник с пивом «Бекс». Деликатесам из знаменитых лондонских магазинов муж предпочитал яичницу с тостом и мясной подливкой. Она видела, как он молча помогает своим подчиненным, фотографам, механикам и вообще всем, кому пришлось тяжело: платит за лечение, а то и просто без ненужной шумихи дает деньги обнищавшим семьям. И никаких проявлений любви. Его сдержанность была для нее настоящей пыткой. На субботних кофейных посиделках тоже удивлялись, но не тому, что их не пригласили на свадьбу, а тому, как столь расчетливый делец мог уступить кризису среднего возраста и пойти к алтарю. Они со Славицей были такие разные. Приятели дразнили Экклстоуна за бутылкой шампанского:
– А как же «колеса, крылья и красотки»?
Остряки шутили, что, если Берни встанет на свой бумажник, они со Славицей будут одного роста, и он терпел. Он по-своему любил Славицу и мечтал еще раз стать отцом, попытаться создать семью. «Она добрая и не стесняется говорить, что думает», – замечал он в минуты слабости, а потом снова брался за работу.
Чтобы окончательно разорвать отношения с Туаной, он купил ей дом в Кенсингтоне. Писатель Джеффри Арчер, который жил в их доме на набережной Принца Альберта этажом ниже, узнал, что пентхаус продается. Арчер понимал, что с него Берни потребует 3 миллиона с лишним, и попросил Рона Шоу об услуге. Пять лет назад Арчер здорово выручил Шоу, согласившись выступить с речью на организованном им благотворительном вечере. «Я у тебя в долгу, – поблагодарил его Шоу. – Проси что хочешь – мы, кокни, слово держим».
– Помнишь, ты говорил, что у меня в долгу, – напомнил Арчер по телефону. – Купи пентхаус у Берни, а потом продашь мне. С тебя он попросит миллиона два. Я здорово сэкономлю.
– Он меня прикончит! – в ужасе воскликнул Шоу.
– А меня он по миру пустит, – не отступал Арчер.
Шоу поговорил с Экклстоуном и тут же перетрусил. Берни почуял подвох.
– А ты не дурак, – сказал он Арчеру, когда тот объяснил, в чем дело. – Два миллиона двести тысяч, и пентхаус твой.
– Идет. – Арчер не упустил редчайший момент, когда Экклстоун дал слабину. Теперь эта квартира стоит 20 миллионов.
Экклстоун полагал, что признать чьи-то заслуги или выразить благодарность – смерти подобно, особенно если речь идет о пилоте. Это было бы проявлением слабости. В вечной борьбе за власть он привык бросаться на каждого встречного. Досталось и Нельсону Пике.
В 1985 году Пике мечтал снова стать чемпионом, однако был недоволен машиной и разочаровался в Экклстоуне. В чем-то просчитался Мюррей, вдобавок подкачал новый двигатель BMW – сам Экклстоун признал: «Он горел так часто, что я уже со счета сбился. Откровенное барахло». По мнению Пике, Экклстоун утратил интерес к развитию «Брэбхэма». Он упустил спонсорский контракт с «Мишлен», зато заключил выгодное соглашение с «Пирелли», хотя шины у итальянской фирмы были хуже. Переговоры Экклстоун вел хитро: он скрыл, что «Мишлен» не хочет продлевать контракт, и заявил итальянцам: «“Мишлен” меня не устраивает. Не хотите стать спонсорами “Брэбхэма”?» Компания «Пирелли» согласилась поставлять шины бесплатно.
Сделка была выгодной для Экклстоуна, но она снизила шансы Пике на успех. Возглавляя гонку, бразилец не раз сходил из-за поломок, и даже победу в Канаде одержал, корчась от боли – раскаленное масло обожгло ему ногу. Ее обкладывали льдом, и Пике продолжал ездить. Гонщик винил во всем Мюррея, которого в тот момент не было рядом – он занимался медитацией с Джорджем Харрисоном. «“Брэбхэм” разваливается», – возмущался Пике. «Гордон ведет себя странно», – соглашался Экклстоун.
Требовались финансовые вливания. Как бы ни были хороши Пике и команда, Экклстоун жаловался, что и так тратит миллион фунтов в год. «Платить больше я не собираюсь». Пике потребовал прибавки – Экклстоун наотрез отказал. Он очень нуждался в бразильце, но терпеть не мог, когда у него требуют больше денег. Пике одновременно вел тайные переговоры с Фрэнком Уильямсом, однако был предан команде и хотел уйти по-хорошему, с благословения Экклстоуна. На последнем этапе, в Австрии, Пике сказал, что Рон Деннис зовет его в «Макларен». Экклстоун мгновенно убедил Денниса ни в коем случае не платить бразильцу больше, чем он получает в «Брэбхэме». «Перехитрив» таким образом Пике, Экклстоун отпустил его из команды, однако, к изумлению бывшего босса, тот направился прямиком в боксы «Уильямса». «Берни платит так мало, – объяснил Пике, – что нужна хоть какая-то компенсация. Я хотел стать чемпионом».
Первая гонка следующего сезона состоялась в Бразилии, где Пике на глазах у Экклстоуна принес победу «Уильямсу» – так началось ожесточенное соперничество между бразильцем, Простом и Найджелом Мэнселлом. Экклстоун сделал вид, что с уходом Пике ничего для «Брэбхэма» не изменилось, и начал искать замену. Спонсоры – BMW, «Пирелли» и «Оливетти» – желали видеть за рулем настоящую звезду, и лучшим из возможных вариантов был Ники Лауда. В 1984 году австриец, выступая за «Макларен», в третий раз стал чемпионом и в третий же раз завершил карьеру, недовольный Роном Деннисом – «склочником, который вот-вот станет мне смертельным врагом». Экклстоун предложил Лауде 6 миллионов долларов за сезон, хотя позднее говорил, что сам отказал австрийцу, поскольку тот требовал 5,5 миллионов фунтов. Из-за этих противоречий так и осталось неясным, почему они не договорились. «Берни, – утверждал Лауда, – слишком уж поздно решил быть добрым и милым». В конце концов выбор пал на двадцатисемилетнего итальянца Элио де Анджелиса из «Лотуса».
Отмахиваясь от постоянных придирок Экклстоуна, Мюррей конструировал новую машину, с которой можно будет забыть о прошлых неудачах. Однажды Чепмен заявил, что «Брэбхэм», мол, «длинноват», а Экклстоун в ответ взял да и укоротил машину на целый фут, не посоветовавшись с уехавшим в отпуск Мюрреем. С тех пор между ним и главным конструктором уже не было прежнего взаимопонимания. По мнению Экклстоуна, Мюррей утратил уверенность в себе. В мае 1986 года Мюррей, все еще сомневаясь в своем новом детище, отправился тестировать машину на марсельский автодром «Поль Рикар». Де Анджелис управлял болидом в непривычном положении – полулежа, и тут, на скорости 180 миль в час, в одном из виражей отлетело антикрыло. Машина разбилась, и пилот мгновенно умер. Экклстоун был потрясен.
«Сейчас я понимаю, что вина лежит целиком на мне, – признался потом Мюррей. – Машина была еще очень-очень сырой». Он был подавлен и сильно разочарован. Экклстоун лишился не только отличного пилота, но и поддержки BMW. «Мне все осточертело, – говорил Мюррей, – и я видел, что ему тоже все осточертело».
«Он потерял хватку», – заявил Экклстоун, привыкший работать с победителями, тогда как все находки Мюррея последнее время оказывались пустышками. Четырнадцать лет совместной работы подошли к концу.
«Я сказал, что хочу уйти, – рассказывал Мюррей, – и он ответил: «Хорошо».
Споры о компенсации при увольнении Экклстоун выигрывал всегда – даже в совсем уж неоднозначных случаях. Наивный Мюррей так и не удосужился подписать контракт – обо всем договаривались устно. По его словам, Экклстоун заявил: «Ты владеешь половиной компании, поэтому денег тебе не полагается». Сам Берни утверждает, что обещал Мюррею «долю», но ее размер не обсуждался. Не сходились они и в цене «Брэбхэма». Экклстоун, разумеется, старался ее преуменьшить. Его было не переспорить, и Мюррей, потеряв терпение, согласился на сумму 30 тысяч фунтов, хотя рассчитывал на большее. Добившись успеха, Экклстоун моментально забывал все подробности. В его понимании, двое взрослых людей пришли к соглашению, и теперь нечего копошиться в деталях. Более того, он еще и изображал благородство: позволил Мюррею забрать «брэбхэм», на котором Пике стал чемпионом мира в 1982 году.
– Я поступил честно, – отвечал Экклстоун на жалобы Мюррея. – За всю жизнь мне не в чем себя упрекнуть, я никогда никого не обманывал. Если мы с кем-то договорились, то мне незачем фиксировать это на бумаге. Любой подтвердит, что я всегда держу слово.
Мюррей тут же перешел в «Макларен», который за два сезона, с 1987 по 1989 год, выиграл двадцать восемь гонок.
Оставшись без Мюррея, сильного пилота и хорошей машины, Экклстоун распрощался с иллюзиями. Чтобы блюсти интересы гонщиков, конструкторов и спонсоров, требовалось тратить время и деньги. «Пилот угробит очередной двигатель, – жаловался он, – шестьдесят штук псу под хвост». Гоночная романтика его больше не увлекала. Чепмен умер, Тедди Майера сменил Рон Деннис, которого Экклстоун терпеть не мог, а Фрэнк Уильямс только что угодил во Франции в аварию и оказался полностью парализован. Скучал он и по незаурядным пилотам вроде Йохена Риндта и Карлоса Пасе. Кое-кто из новых «бойцов» ему тоже нравился: например, Айртон Сенна и Найджел Мэнселл, однако им не хватало романтического ореола предшественников.
– Быть может, все дело в деньгах, – размышлял он. – Может, тут есть и моя вина. У них нет права на ошибку. Грань между жизнью и смертью слишком тонка.
Без его неустанного круглосуточного внимания «Брэбхэм» покатился по наклонной. В сезоне 1987 года команда едва не осталась последней и потеряла всех спонсоров. Берни стоял на перепутье. Он был гонщиком, был боссом команды и лидером ФОКА, и теперь его авторитет в гоночном мире не ставился под сомнение. Заниматься коммерческими вопросами «Формулы-1» стало гораздо выгоднее, чем возиться с «Брэбхэмом». Он решил продать команду. В 1988 году ее купила компания «Альфа-ромео», которой он сдавал помещение на юге Лондона. Почти сразу «Брэбхэм» был перепродан бизнесмену Йоахиму Люти, вскоре угодившему в швейцарскую тюрьму за мошенничество. В Чессингтоне по-прежнему занимались телетрансляциями «Формулы-1», а офис Экклстоуна переехал к нему домой на Принсес-Гейт.

Продажа «Брэбхэма» пришлась на тот момент, когда в «Формулу-1» решил вернуться Макс Мосли. К 1986 году он устал бороться с унаследованной от отца дурной репутацией, оставил все политические амбиции, связанные с Консервативной партией, и стал искать, чем бы заняться. Для новых планов Экклстоуна это оказалось очень кстати. Время было самое подходящее. Как бывший адвокат с оксфордским образованием, Мосли хорошо разбирался в организации дел и жаждал политической власти, Экклстоун же был непревзойденным мастером финансовых сделок. Они сошлись на том, что, объединившись, смогут изменить «Формулу-1».
– Не стоит опираться на команды, – говорил Мосли. – Не забывай, как Кен Тиррел не поддержал бойкот Имолы.
Тем не менее случившаяся в разгар борьбы за контроль над «Формулой-1» неявка в Имолу подтвердила прочность позиций Экклстоуна и уязвимость владельцев автодромов. Мосли предлагал забыть о командах и устранить Балестра. Они стали думать, как захватить власть в ФИА. Нужно было сыграть на слабостях француза.
– Максу нечем заняться, – как-то сказал Балестру Экклстоун, – а у тебя одни клоуны работают. Возьми его к себе.
Француз почуял неладное. Если Экклстоун выступает за всеобщее благо, значит, оно совпадает с его интересами. В конце концов Балестр согласился принять их в своем доме на юге Франции. За ужином хозяин показался им обоим совершенно смехотворным персонажем. Его напыщенность и самомнение исключали даже малейший намек на какую-то разумность. Если его гости любили автоспорт, то Балестр напоминал шефа полиции, которого заботят лишь власть и связанные с ней привилегии. Оба понимали, что нужно потешить его тщеславие – и тогда француз с большей охотой прислушается к доводам Экклстоуна и введет Мосли в состав ФИА. В конце концов Балестр, подперев ладонью подбородок, проворчал:
– Я совершаю ошибку, – и согласился.
– Макса нужно назначить главой комиссии автопроизводителей ФИА, – тут же предложил Экклстоун, едва сдерживая улыбку.
– Хорошо.
Балестр не стал спорить. Он знал, что члены ФИА будут возражать, но демократией можно и пренебречь, даже если против Мосли выскажется подавляющее большинство. Француз просто назначил его, а недовольных успокоил в частном порядке.
Вкрадчивый Мосли быстро втерся в доверие к президент у. Балестр изливал ему душу, жалуясь, что Экклстоуна невозможно контролировать. Он опасался выхода «Формулы-1» из подчинения ФИА.
– Что мне делать? – спрашивал президент.
– Я подумаю, – отвечал Мосли, – и отыщу решение.
Посоветовавшись с Экклстоуном, Мосли предложил Балестру традиционный для английской правящей верхушки способ нейтрализации противника. Пусть Экклстоун возглавит рекламное подразделение ФИА.
– Bonne idée![13] – воскликнул Балестр, и не подозревая, что ему подсовывают троянского коня.
Вскоре в ФИА очутились и еще два бывших сотрудника «Брэбхэма»: Чарли Уайтинг и Херби Блаш. Экклстоун с Мосли осмелели и заявились на гонку в Сильверстоун на вертолете, разметав при посадке палатки и учинив жуткий хаос. Теперь они короли. На жалобы никто и внимания не обратил.
Балестр назначил Экклстоуна ответственным за рекламу всех видов автоспорта, однако того интересовала лишь «Формула-1». У него была ясная цель: превратить этот спорт энтузиастов в выгодное предприятие. Несмотря на все разговоры про «шоу» и прочие словечки из индустрии развлечений, несмотря на эффектные панорамы барселонской набережной и Монако с его яхтами, которым полагалось натолкнуть телезрителя на мысль туда съездить, реальность ничуть не изменилась. Многие автодромы обеспечивали гостям первоклассное зрелище, однако на телеэкране все выглядело куда скромнее. Некоторые организаторы игнорировали требования Экклстоуна. Владельцам трасс во Франции, Бельгии и Великобритании было предписано устранить недостатки. Отказались только англичане. Экклстоун настаивал, чтобы «Британский королевский автоклуб» сделал окончательный выбор между Брандс-Хэтч и Сильверстоуном и избавился от грязи. В БКА Экклстоуна не любили и подчиняться не стали. Ни БКА, ни члены ФОКА, ни устроители гонок не разделяли идей Экклстоуна – во многом потому, что сам он толком ничего не объяснял.
По контракту с ЕВС в сезон должно было проходить шестнадцать гонок. Организаторы этапов в Австрии, Аргентине, Бразилии и США жаловались на финансовые проблемы, которые ставят проведение Гран-при под угрозу. Экклстоун предлагал инвестировать свои средства в обмен на долю прибыли. Поскольку никогда не угадаешь, соберется на трибунах тысяча зрителей или сто тысяч, он требовал передать «Оллспорту» все права на размещение рекламы, а также продажу зрителям товаров и услуг. Руководство «Нюрбургринга» это не устроило, и тогда Экклстоун перенес Гран-при в Хоккенхайм. С владельцами бельгийской трассы в Спа он договорился, что те бесплатно получат этап «Формулы-1» еще на десять лет в обмен на всю выручку с продажи билетов, пунктов общественного питания и даже туалетов. Финансово неблагополучным автодромам он оказывал помощь на совершенно разных условиях. Телеаудитория непрерывно росла, и предложения организовать этап «Формулы-1» поступали со всего мира. Убыточные этапы в Голландии и Австрии он терпел недолго. Разрыв соглашения следовал без всяких церемоний. Экклстоун не любил долгих разговоров.
– Главная трудность в нашем деле, – говорил он тогда, – что люди не хотят смотреть в лицо реальности. Вечно у них дурацкие мечты да сказки. Нет в нашем бизнесе ничего особенного. Вообще нет. Это факт.
Тем, кто добивался встречи, он сообщал: «Я не желаю вас видеть. Одного разговора вполне достаточно». Тянувшим время предъявлял ультиматум: «Не нужно встреч. Нужно решение».

Правоту Экклстоуна подтвердил в 1985 году успех Гран-при Австралии в Аделаиде. Решение перенести туда гонку из Мельбурна было принято, когда в 1984 году в Англию прилетел премьер штата Южная Австралия Джон Бэннон и пообедал с Экклстоуном в чессингтонском пабе «Стар». Они быстро пришли к соглашению: центр Аделаиды будет временно превращен в гоночную трассу. Результат – четырехдневное празднество для 300 тысяч зрителей – обещал превзойти все ожидания.
Следующими в очереди были страны социалистического лагеря. Россией правил Леонид Брежнев, который увлеченно коллекционировал автомобили: у него были и «феррари», и «роллс-ройс». Кремлевские чиновники обратились к Экклстоуну с идеей устроить Гран-при в Москве. Когда в 1982 году Брежнев скончался, решение еще не было принято. «А потом мэр, – с хохотом вспоминает Экклстоун, – предложил нам гоняться по брусчатке на Красной площади, а все деньги пропустить через банковские счета его жены». Вместо этого Экклстоун потратил три года на переговоры с правительством Венгрии. С инициативой выступил организатор Гран-при Бразилии Тамаш Рохоньи, венгр по происхождению, заключительный же этап обсуждения проходил во время прогулки по Дунаю. За обедом курировавший проект венгерский министр шепотом спросил Рохоньи:
– Вы уверены, что все получится?
– Да. А что такое?
– Если не получится, меня расстреляют.
Несмотря на мороз и снег, автодром в Будапеште был сдан к маю 1986 года. 240 тысяч зрителей со всей Восточной Европы наблюдали за этим явлением западной культуры в коммунистической стране – за целых три года до падения Берлинской стены.
Находясь в Будапеште, Экклстоун услышал, что там пройдет аукцион изделий из серебра. В долларовом эквиваленте великолепные украшения стоили совсем недорого. Торги были в разгаре, и тут Экклстоуна кто-то дернул за рукав.
– Пожалуйста, не повышайте цену, – взмолился престарелый раввин. – Все это серебро награблено по синагогам во время холокоста.
Экклстоун не стал торговаться со стариком.
На следующий день он, как обычно, не дождался конца гонки. Перед последним кругом он запихал бумаги в свой портфель и вместе с Мосли направился к вертолету. Позднее Экклстоун скажет: «Я могу позволить себе единственную роскошь: улетать сразу после гонки». Он не увидел, как первым пересек финишную черту Нельсон Пике на «Уильямсе», а завоевавшее очевидный политический и спортивный успех мероприятие вполне ожидаемо стало мишенью для критики.
В автоспорте царили зависть и конкуренция, при этом «пуристы» жаловались, что вместо схваток отважных гладиаторов им предлагают коммерческий продукт. Все понимали: без мастерства, отваги и стальных нервов пилоту на скорости почти 200 миль в час просто не выжить, но всемогущество Экклстоуна рождало среди врагов всевозможные слухи об источнике его благосостояния. Антисемиты называли его «Экклштейн», а кое-кто обвинял в обогащении за счет ФОКА. В ответ он подавал в суд за клевету и выиграл несколько дел, о чем через семь лет позабыл и сказал в интервью «Таймс»: «Я никогда не обращаюсь в суд. Это все от набожности. Меня учили, что лучше подставлять другую щеку».
Мало кто спорил, что он действовал во благо «Формулы-1» – просто формулическое сообщество никак не могло понять, откуда у Экклстоуна столько влияния и денег. Обычно предприниматели ищут чужие деньги на реализацию собственных идей, Экклстоун же воплощал чужие идеи за свои деньги, и никто не знал, сколько он зарабатывает. Во времена холодной войны специальные люди – советологи – пытались интерпретировать немногочисленные высказывания коммунистических лидеров. С тем же успехом можно было побиться над загадочными словами Экклстоуна, опубликованными в «Таймс» в феврале 1988 года: «Единственное препятствие – это люди. Многие боятся потерять власть, которая, по их мнению, у них есть, хотя на самом деле никакой власти у них, скорее всего, нет». Богатство Экклстоуна зиждилось на слабости его оппонентов. Однако теперь общественность стали интересовать события, которых прежде никто бы и не заметил. Такова была плата за успех.
В 1988 году Балестр не стал наказывать Айртона Сенну, который на трассе в Японии умышленно врезался в болид Алена Проста, чтобы отомстить за прошлогодний инцидент. Этот трюк принес бразильцу звание чемпиона. Связь между «правосудием» ФИА, звездами, скоростью, смертью и большими деньгами вызывала повышенный интерес к тому, кто скрывался за кулисами всей этой мелодрамы. Прямо на глазах у жаждущих ответа предмет их любопытства бродил по паддоку с портфелем (предположительно, набитым пачками долларов), а потом исчезал в моторхоуме, который все называли «Кремлем» – в знак безграничной власти его хозяина. Дверь серого автобуса без окон открывала электроника, и мало кому доводилось побывать внутри – во многом потому, что владелец не любил, когда его отвлекают от работы. Курильщиков он вообще не выносил. Немногочисленным гостям предлагали только прохладительные напитки. Если журналисту вдруг удавалось проникнуть в автобус, там ждала новая загадка: его владелец постоянно хитрил и угрожал. «Я что-то вроде директора школы, – говорил он. – Регулярно возникают проблемы, и их надо решать, не сходя с места».
Он пытался изображать современного бизнесмена, которому не чужда некоторая старомодность. «Я веду дела не совсем обычным образом. Я не люблю контрактов. Я хочу посмотреть человеку в глаза и пожать ему руку, а не возиться, как американцы, с договорами на девяноста двух листах, тем более что их все равно никто не читает. Если я сказал – значит, сделаю». И тем не менее корреспондент «Индепендент» умудрился выйти от него в полной уверенности, что Экклстоун – химик-технолог по образованию, да еще и опубликовать странную цитату по поводу возраста: «Мне сорок семь – на четырнадцать лет больше, чем сестре, которой, по ее словам, тридцать один год». На самом деле ему было пятьдесят восемь. Мало кому удавалось за словесной шелухой разглядеть, что «Формула-1» обязана своим превращением в предприятие мирового масштаба всего двум вещам: во-первых, победе Экклстоуна над Балестром, а во-вторых, его инициативой по унификации гонок – раньше в каждой стране к ним подходили по-своему. Новая финансовая модель Экклстоуна вынудила владельцев автодромов в Европе и Австралии согласиться с его стандартами, платить за все и, самое важное, ограничиваться выручкой с продажи билетов.
– Я бы и деньги за билеты забрал, но мне не дали, – сказал Экклстоун.
Единственным островком, свободным от его всеохватной и неограниченной власти, была Америка, где «Формула-1» даже в лучшие годы оставалась в тени гонок «Индикар» и НАСКАР[14]. Владельцы трасс там не имели никакой государственной поддержки и потому не соглашались на условия Экклстоуна – не получая прибыли, они бы обанкротились. Невозможность договориться с американцами вызывала у Экклстоуна противоречивые чувства.
Автодром «Уоткинс-Глен», на котором гонки успешно проводились еще с 1961 года, был расширен в соответствии с требованиями Экклстоуна, но обанкротился в 1981 году. Попытка перебраться в Лас-Вегас окончилась неудачей. Команды и спонсоры жаждали проникнуть на крупнейший мировой рынок, и под их давлением он подписал контракты с трассами в Детройте и Далласе. Состояние обоих автодромов оставляло желать лучшего, а их владельцы обвиняли Экклстоуна в жадности и присвоении всех доходов, чего он особенно и не отрицал. Жалобы его не трогали, он просто хотел, чтобы гонка смотрелась как можно лучше и приносила как можно больше денег. Стремясь доказать свою правоту, он перенес гонку в Финикс, жители которого, как выяснилось, предпочитают раскаленным трибунам свои дома с кондиционерами. В день гонки зрителей не было вообще, и Экклстоун обвинил в своих убытках организаторов. «Похоже, деловые люди в Америке не понимают, что такое договор и почему его надо соблюдать».
С ФОКА тоже приходилось нелегко. Экклстоун потерял к ассоциации всякий интерес. «Нельзя американизировать «Формулу-1», – настаивал он. – Для американской публики это слишком сложно. Их телевидение – это вообще как бои без правил». Он стремился на Восток. Там «много денег, никто не знает, что с ними делать». Невзирая на всеобщий скептицизм, Экклстоун решился изложить свои взгляды на будущее, и в этом усматривалась удивительная симметрия – старая система доживала последние дни.
В воскресенье 14 августа 1988 года Экклстоун отдыхал в своем доме на Сардинии вместе с Херби Блашем. Ему позвонил Марко Пиччинини и сообщил о кончине Энцо Феррари. По личному распоряжению патриарха его должны были похоронить сразу, никого не ставя в известность, но для нескольких человек – в том числе для Экклстоуна – Феррари велел сделать исключение. Смерть «Старика» опечалила Экклстоуна. Целый час они с Блашем вспоминали, как «по-отечески» он относился к Берни. Вечером он поехал на ужин к своему соседу Сильвио Берлускони и с удовольствием отметил, что медиамагнат, очевидно, не входил в список избранных Феррари.
Хорошие отношения с Берлускони стали ключом к успеху следующего этапа. Своей всемирной популярностью «Формула-1» была обязана телевидению, однако Экклстоун понял, что продал права ЕВС слишком дешево. Вскоре предстояло продлевать «Договор согласия», а второй контракт с ЕВС истекал в 1990 году, и он хотел вернуть себе права на телевизионные трансляции. Руководство ЕВС предупреждало, что договор нужно заключать именно с ними, так как никто из членов ЕВС не будет вести переговоров напрямую. Однако глава спортивной редакции «Би-би-си» Джонатан Мартин не разделял эгоистичного стремления ЕВС к единству. На «Би-би-си» были готовы не только нарушить монополию ЕВС, но и начинать трансляции на полчаса раньше, чтобы предоставить спонсорам больше эфирного времени. Опираясь на поддержку «Би-би-си», Экклстоун готовился вести переговоры с каждой телекомпанией по отдельности. На его счастье, Балестр не подозревал об истинной стоимости телевизионных прав и вряд ли мог узнать о ней в ближайшем будущем. В ноябре 1986 года с ним случился сердечный приступ, и хватка президента ФИА чуть ослабла.
Экклстоун и сам не очень понимал, как устроен телевизионный мир вне ЕВС. Он знал, что магнаты вроде Берлускони создают собственные телесети, которые конкурируют с государственными и готовы платить деньги за популярные программы. В новой для себя области Экклстоун полагался на мнение бывшего сотрудника ЕВС швейцарца Кристиана Фогта. Благодаря связям, налаженным на прошлой работе, Фогт начал переговоры с телекомпаниями трех ключевых стран: Франции, Италии и Германии. Если удастся заключить эксклюзивные контракты, то и за остальными странами дело не станет. Он продавал не просто гонку, а рекламную площадку с потенциалом в 26 миллиардов просмотров – невероятная цифра. Такая массовость будет очень привлекательна для спонсоров. Экклстоун хотел, чтобы за право продавать рекламу телекомпании согласились показывать все гонки в прямом эфире и в удобное время. Двухчасовая трансляция должна была, как магнит, притягивать вещательные компании и рекламодателей. Впрочем, такие переговоры требовали колоссальной энергии и организационных ресурсов. Трюкам с Уоррен-стрит здесь было не место. Экклстоун даже не представлял, во что в итоге выльются эти сделки. Позже он едко заметил: «Сначала становись на ноги, потом становись богатым, а уж в самом конце – честным». Его бизнес был все еще на первом этапе.

В конце октября 1990 года Экклстоуну исполнилось шестьдесят. В Чессингтоне организовали вечеринку-сюрприз, он же не мог скрыть своего раздражения. Жене и дочерям (Петра родилась в декабре 1988 года) он велел даже не вспоминать о юбилее. Через несколько дней, в возрасте 87 лет, скончался от инфаркта Сидни Экклстоун. Он сидел на диване, держал жену за руку и вдруг умер. Экклстоун поехал на погребальную службу вместе со Славицей, но в церковь при крематории заходить не стал, а только бродил вокруг в страшном беспокойстве. Его дочь Дебби считала, что отец не любит похороны, – и Берни сразу ухватился за эту мысль, скрывая от всех, что Славица просто запретила ему видеться со старшей дочерью.
Отношения между Дебби и Славицей испортились два года назад. Раньше дочь часто заходила в гости, как и прежде к Туане, а их дети вместе играли то в Челси, то у Дебби в Чизлхерсте. Муж Дебби даже возил Славицу в Чизлхерст и обратно. Однако вскоре после рождения Петры Дебби как-то по случаю заехала к ним, и Славица вдруг словно с цепи сорвалась: велела ей больше не показываться. Мужу она строго-настрого запретила видеться со старшей дочерью, а он не стал возражать. Именно поэтому Экклстоун и не зашел в крематорий. Через два месяца Берта Экклстоун писала Энн Джонс, что сын со Славицей все-таки заезжали к ней вскоре после смерти Сидни.
«Поразительно, как глубоко Бернард переживал его смерть, – писала она. – Наверное, он не ожидал такого исхода, поскольку недавно видел отца в добром здравии». Еще Берта упомянула, что сын «был к ней очень добр». Экклстоун всегда скрывал свои чувства, и никто не понимал, до чего он беспокоится за родителей. Он постоянно возил овдовевшую мать к подругам, а потом платил сиделке, которая ухаживала за ней на дому. Никто из мира «Формулы-1» и не подозревал, как нежно он любил мать. Если же говорить о делах, то он рвался к несметным богатствам телевизионных контрактов, и тут жесткость выходила на первый план.
Макс Мосли, настоящий ценитель автоспорта, часто критиковал Экклстоуна за полное отсутствие интереса к чему-либо, кроме «Формулы-1».
– Ты здорово потрудился с «Формулой», – увещевал его Мосли, – но ты же глава рекламного отдела ФИА. Давай теперь займемся ралли.
У спонсоров и автопроизводителей – таких как «Рено», «Мерседес», «Форд» и «Порше» – был стойкий интерес к гонкам кузовных автомобилей в Европе и Африке. Трансляции собирали неплохую аудиторию, но Экклстоун был непреклонен.
– Может быть, это интересно участникам, – возражал он, – но не зрителям.
Мосли не сдавался и заставил Экклстоуна посмотреть трансляцию ралли в Португалии. Позже он вспоминал: «Как только Берни увидел грязь, он глянул на свои туфли и заявил: «Я туда ни ногой». Потом хлопнул дверью и уехал». Телеаудитория ралли неуклонно снижалась. В упадок пришли даже ежегодные «Двадцать четыре часа Ле-Мана», собиравшие в лучшие годы свыше пятидесяти машин и множество зрителей со всего мира. После этого и в других гонках участников стало меньше, а значит, меньше и рекламы.
На телевидении царила «Формула-1», и производителям пришлось посвятить себя именно этому виду гонок. Некоторые из организаторов соревнований обвиняли Экклстоуна в нечестной конкуренции и даже шли в суд. Им удавалось добиться скромных выплат, но в выигрыше все равно оставался Экклстоун. «Любой, кто утверждает, что мы убиваем другие виды гонок, просто несет чепуху», – заявлял он и отмахивался от всех обсуждений, считая их «несущественными». Балестр жалобщикам тоже не особенно сочувствовал. «Нельзя винить во всем Берни Экклстоуна и утверждать, будто бы он ущемляет интересы других чемпионатов и «убивает» их… У Экклстоуна есть свое видение – ему больше нравится «Формула-1». Это его неотъемлемое право».
Сочувствие Балестра не удивило Берни. В 1991 году предстояли перевыборы президента ФИА, и француз рассчитывал на помощь Экклстоуна, а тот, в свою очередь, ни единым словом не разуверивал Балестра в своей поддержке, поскольку истекающий в 1992 году «Договор согласия» еще не был продлен. В первую очередь Экклстоуну хотелось, чтобы Балестр одобрил передачу телевизионных прав ФОКА. По соглашению 1987 года ФИА получала 30 % средств, перечисляемых ЕВС, а остальное доставалось командам и Экклстоуну. Реальные годовые отчисления в пользу ФИА не превышали миллиона долларов. Экклстоун не намеревался посвящать Балестра в свои планы по агрессивному развитию бизнеса. Чтобы еще сильнее запутать противника, он поручил заниматься «Договором согласия» Пэдди Макнелли. Тот говорил по-французски, а его подкупающая честность окончательно убедила Балестра, что он нашел нового союзника. Экклстоун потом признал:
– Да, я использовал Пэдди, чтобы Балестр ничего не заподозрил.
К тому моменту бизнес Макнелли процветал. Хотя Экклстоун настоял, чтобы он финансировал убыточные Гран-при, а также строительство в Хоккенхайме и на других автодромах, Макнелли все равно не сомневался, что вернет вложенное за счет принадлежащих ему 80 % рынка рекламы и сервиса для зрителей. Балестру он представился директором фирмы «Оллсопп, Паркер и Марш», или ОПМ (зарегистрированной в Ирландии, чтобы платить еще меньше налогов, чем в Швейцарии). Вторым членом совета директоров ОПМ был швейцарский юрист Люк-Жан Арган – один из важнейших соратников Экклстоуна, с которым его познакомил Йохен Риндт. Остальные акции ОПМ принадлежали никому не известным компаниям с острова Гернси. При этом знакомство Макнелли с Балестром срежиссировал именно Экклстоун.
Макнелли ни разу даже не намекнул Балестру, что доходы «Формулы-1» от телетрансляций после истечения контракта с ЕВС сильно возрастут. Напротив, он намекал, будто бы имеются некоторые неясности и президенту имеет смысл рассмотреть альтернативный вариант. В обмен на доходы от реализации телеправ в течение трех следующих лет ОПМ готова была гарантировать ФИА 5,6 миллиона долларов в 1992 году с регулярным повышением выплат вплоть до 9 миллионов в 1996-м и даже больше – если удастся достичь определенных показателей. Уверенный в собственной проницательности, Балестр (Макнелли и Экклстоун всячески поддерживали это его заблуждение) сразу оценил преимущества гарантированной суммы, которую можно тут же перевести из слабеющего доллара во французские франки. Кроме того, президент считал себя непревзойденным интриганом. До него дошли слухи о возможном банкротстве французской телекомпании «Канал-5», обеспечивавшей солидную долю выплат Экклстоуну. Полагая, что Макнелли с Экклстоуном не знают о ее затруднениях, он решил согласиться на гарантированную сумму и поставить оппонента в тяжелое положение. В действительности же Экклстоун вел переговоры с другой французской телекомпанией, а Кристиан Фогт уже назаключал по всему миру контрактов на сумму почти в десять раз больше, чем платил ЕВС. Помощники были против, однако Балестр согласился на предложение Макнелли и отказался от права на 30 % прибыли. Экклстоун впоследствии заявлял, что рекомендовал Балестру не идти на поводу у ОПМ, однако его критики не сомневались: таким образом он просто отвлекает внимание от миллионов, которыми набил собственные карманы.
По первому «Договору согласия» Экклстоуну причиталось 23 % доходов от реализации телеправ, командам – 47 %, а ФИА – 30 %. Теперь, когда ФИА с огласилась на фиксированную сумму, доля Экклстоуна возросла до 53 %, а команды ФОКА получали 47 % доходов и еще 30 % призового фонда. Если сложить, выходило, что командам причитается 23 % всех доходов «Формулы-1». На первый взгляд все осталось по-прежнему, однако, имея в виду перспективы неограниченного заработка, Экклстоун незаметно внес в контракты один технический нюанс. Он предложил командам доверить управление своими коммерческими правами уже не ФОКА, а компании «Формула-уан промоушнс администрейшн» (ФОПА), принадлежащей ему самому. Вещательные компании будут подписывать договоры с ФОКА, однако, с учетом упомянутых обстоятельств, настоящим выгодоприобретателем оказывалась уже ФОПА. Экклстоун заверил: все останется по-старому. Он станет и дальше вступать в переговоры от лица команд, собирать для них деньги с телекомпаний и автодромов, нести все связанные с гонками расходы и риски, в том числе по убыточным этапам. Вся разница заключалась в том, что ФОКА была каким-то непонятным с юридической точки зрения образованием, а ФОПА принадлежала Экклстоуну. Согласились все, кроме Фрэнка Уильямса, Рона Денниса и Кена Тиррела. Долгие годы эти трое терпели деловые методы Экклстоуна и были знакомы с его тактикой: стоило разговору свернуть в неподходящем направлении, он тут же сбивал всех с толку каким-нибудь смехотворным предложением. «Опять сошел с лыжни», – говаривал Уильямс, когда Экклстоун нарушал принятый порядок. Однако в этот раз они твердо решили не поддаваться на его уловки.
Экклстоун утверждал, что пал жертвой собственного успеха. «Формула-1» стала значимой отраслью британской промышленности, основные объекты которой сконцентрировались к северо-западу от Лондона на шоссе М25 – сейчас эти места называют «долиной автоспорта». За это время все три владельца команд проделали путь от нищеты до финансового благополучия. Они были благодарны Экклстоуну, но при этом ощущали недовольство его возрастающей властью.
Экклстоун поддержал Фрэнка Уильямса после аварии – прислал вертолет, чтобы отвезти его на гонку в Брандс-Хэтч, и вертолет этот специально пролетел над огромным плакатом «С возвращением, Фрэнк». Уильямс возражал против нового соглашения, но с ним можно было договориться. Сложнее обстояло дело с Роном Деннисом. Под его жестким руководством «Макларен» вырос в команду мирового уровня, вполне способную бросить вызов «Феррари». Он сумел за 4 миллиона долларов в год вернуть в гонки Лауду (что не удалось Экклстоуну) и сохранил поддержку «Филип Моррис». Однако они с Экклстоуном говорили на разных языках. Деннис его раздражал. На собраниях ФОКА бывший механик вечно цеплялся к мелочам, не видя главного, и постоянно устраивал перебранки. Экклстоун утешал себя тем, что сумеет воспользоваться слабостями Денниса и добиться его одобрения, однако Кен Тиррел был куда несговорчивее. Напористый лесопромышленник, команда которого временами била и «Феррари», и «Макларен», отказался его даже слушать. Экклстоун ответил кратко:
– Тогда плати за убыточные гонки. Раздели со мной риски.
Вздорный Тиррел отказался и, при поддержке Денниса, выдвинул встречное требование. Экклстоун должен был подписать документ, по которому после его смерти все коммерческие права перейдут к ним. Деннис путался в терминологии и, пытаясь сказать, что станет «правопреемником» Экклстоуна, назвал это «посмертным договором». Пораженный их бестактностью, Экклстоун просто ответил: «Нет». Даже на Уоррен-стрит столь неприкрытая жадность была не в чести. Когда он рассказал об их требовании Макнелли, тот долго не мог прийти в себя. «Рон такой самонадеянный потому, что выигрывает чемпионат. Он вечно завидует моим заработкам».
Когда по ходу напряженного сезона возникли трудности, никто из этой троицы не взялся их оперативно устранить. Французская нефтяная компания «Эльф» поставляла «Уильямсу» специально разработанное топливо, что ставило команду в неравное положение с другими. «По моему мнению, – заявил Экклстоун, – “Формуле-1” нужны особые машины, особые двигатели и особые пилоты. А вот особого топлива ей не нужно». Экклстоун решал все проблемы и, как он сам считал, справедливо получал за это большие деньги.
Деннис и Тиррел ничего не могли поделать с несговорчивым Экклстоуном, альтернативных идей у них тоже не было, поэтому в конце концов они скрепя сердце приняли его предложение. Однако они не получили доступа к контрактам между ФОКА и телекомпаниями и не знали, насколько выросли доходы Экклстоуна после отказа Балестра от 30 %. Позже критики заявляли, что с 1992 по 1995 год 53 % доходов от продажи телеправ принесли ему 341 миллион долларов, а отказавшаяся от своей доли ФИА получила всего 37 миллионов вместо 65. В действительности же после 1992 года Экклстоун забирал себе 73 % телевизионных доходов, а оставшиеся 27 % делились между командами. На долю «Макларена» приходилось 2 %. В разговорах с друзьями Макнелли упоминал, что «деньги вдруг потекли рекой» и «такого я не ожидал». Командам Экклстоун лаконично объяснил: «Я предлагал разделить риски – вы отказались. Теперь деньги мои». В новых условиях финансовое положение Экклстоуна резко изменилось.
Продлив в 1990 году «Договор согласия», истекающий в 1992-м, Балестр подписал себе смертный приговор. Не спрашивая разрешения у Экклстоуна, Макс Мосли решил сразиться с французом за пост президента ФИА на выборах 1991 года. Балестр и не подозревал, что за вежливой обходительностью англичанина прячется неуемное честолюбие. Мосли не добился больших успехов как адвокат и производитель гоночных болидов, однако его спокойствие, ясный ум и дипломатичные советы импонировали людям, которых раздражали беспорядочная жестикуляция и вопиющая некомпетентность Балестра. Им надоело, что, решая гоночные споры, француз лишь привлекает внимание к собственной персоне и совершенно не считается с чужим мнением. Впрочем, сам Балестр не сомневался в безусловной поддержке всех национальных организаций – членов ФИА – в особенности африканских и азиатских клубов, ведь они вообще не интересовались гонками. Он собирался обеспечить себе поддержку их делегатов обычным способом: пообещав и дальше возмещать за счет ФИА все их перелеты первым классом, пятизвездочные отели и дорогие рестораны. Балестр в упор не видел очевидных преимуществ своего конкурента: тот был англичанином до мозга костей, свободно владел немецким и французским, держался неброско и обещал многое сделать для развития автоспорта.
Экклстоун не поддерживал Мосли открыто. Никому из обращавшихся за советом он не предлагал голосовать против Балестра и даже говорил как-то, что Мосли не сумеет победить. Сам Мосли принимал нейтралитет Экклстоуна спокойно. Он помнил слова Гарольда Уилсона[15]: «Тому, кто не может скакать на двух конях сразу, в цирке делать нечего» – и разделял несколько упрощенный подход Эккслтоуна к политике. Берни торговал машинами, а в организационных и исторических аспектах смыслил мало. Влезая в дела ФИА, он руководствовался совершенно иными мотивами. Сам Мосли говорил: «Берни нужны деньги. Иногда кажется, что он ими одержим. А у моей семьи были деньги, но при этом напрочь испорчена репутация. Став президентом, я хотел ее восстановить». Экклстоун заявлял с не меньшей прямотой: «Максу было нечего терять, и поначалу он сам не был уверен в победе».
Накануне выборов Экклстоун резко изменил свою позицию. «Брат мой Мосли» – так он приветствовал своего товарища по телефону. Мосли добился серьезных успехов – он неутомимо обхаживал автоспортивные клубы из Японии, обеих Америк и еще ряда небольших стран, которым надоела трескучая болтовня Балестра. Он гарантировал им сохранение всех привилегий и обещал выдвинуть свою кандидатуру на повторных выборах через год, тем самым отметая обвинения француза в вероломстве и «кампании по дестабилизации ФИА и прямой лжи, дабы ввести в заблуждение ее членов». В конце концов Экклстоун констатировал: «От Балестра одни неприятности, он стал как неуправляемая ракета – вот я в нужный момент и помог Максу».
9 октября 1991 года (на этот день были назначены выборы) Экклстоун ранним утром позвонил Балестру.
– Жан-Мари, ты проиграешь, – сказал он. – Договорись с Максом. Пообещай поделиться властью, если он снимет свою кандидатуру.
Француз усмехнулся:
– Не звони мне так рано с дурными вестями. – Он рассказал про список делегатов, которые лично гарантировали ему свою поддержку. – Я выиграю, – не сомневался Балестр.
Он и представить себе не мог, что делегаты не сдержат слово, прикрываясь заочным голосованием. В конце концов, бюллетени были именные, и каждый, голосовавший против, рисковал не только лишиться всех привилегий, но и потерять право на проведение этапа «Формулы-1» и других гонок. Однако его угрозы не сработали. У Мосли имелся свой список, и имена в нем были все те же. Двенадцать лет правления завершились для Балестра поражением со счетом двадцать девять – сорок три.
Экклстоун порадовался, что его самый верный союзник займет второй по значимости пост в мире автоспорта. Однако нужно было соблюсти интересы и второго верного союзника. Балестр все еще занимал какую-то непонятную должность в запутанной иерархии ФИА, поэтому на следующий год, сохранив пост президента на повторных выборах, Мосли последовал совету Экклстоуна и сделал француза «главой сената». Теперь он не имел никакой реальной власти, но по-прежнему обладал финансовыми привилегиями. Важно отметить, что в тот же самый сенат вошел и Экклстоун, при этом оставив за собой пост вице-президента ФИА, что было явным конфликтом интересов.
Вместе Мосли и Экклстоун установили полный контроль над ФИА, «Формулой-1» и автоспортом вообще. Повстанцы захватили власть. Экклстоун считал, что успех изменил его соратника: «Он обрел уверенность в себе и в любимом деле». Мосли как лицензированный адвокат, изучавший в Оксфорде физику, вполне мог разобраться во всех технических тонкостях. На новом посту он уже слегка опасался Экклстоуна: «С Берни ни в чем нельзя быть уверенным. Я не хотел рисковать». Переводчик им был не нужен, все вопросы они обсуждали без околичностей и вскоре стали совершенно неразлучны.

Спутниковое телевидение изменило лицо «Формулы-1». На гонках, где царили отвага и героизм, стали появляться знаменитости: короли, президенты, актеры, топ-модели и поп-звезды, придавая состязаниям оттенок гламура. Скорость, блеск и атмосфера смертельной опасности пьянили привлеченных эксклюзивными условиями высокопоставленных персон. Экклстоун регулярно встречался с главами государств – как тех, где уже проходили этапы чемпионата, так и только желавших заполучить Гран-при. «Формула-1» понемногу превращалась в феерию мирового масштаба. Экклстоун заявлял: «Нечего водить ко мне в паддок кого попало» – и придавал доступу туда оттенок эксклюзивности. Говорили, что телетрансляции гонок собирают до 500 миллионов зрителей (явное преувеличение), и интерес спонсоров нарастал. В «Формулу-1» вернулась «Хонда», рассчитывая таким образом увеличить продажи своих новых моделей в Америке. Остальные производители активно искали альянса с ведущими командами.
Телекомпании ликовали. Становясь спонсором команды, крупная корпорация непременно приобретала рекламу во время трансляции, что покрывало затраты вещательных компаний. Довольные ростом поступлений от спонсоров, боссы команд и не подозревали, насколько больше зарабатывает Экклстоун.
Счастье длилось ровно один сезон. В июле 1993-го на Принсес-Гейт воцарилось замешательство, говорили даже о кризисе. Каждую трансляцию смотрели в среднем 200 миллионов человек, но беда пришла, откуда не ждали: телевидение дало возможность рассматривать гонки с невообразимой доселе тщательностью. Пол кабинета Экклстоуна был завален планами гоночных трасс. Постоянно звонили телефоны. Безукоризненной чистотой теперь и не пахло. Усталый Экклстоун бесконечно улаживал различные конфликты. Из последних восьми гонок по результатам пяти были поданы протесты – новые технологии сеяли рознь. Экклстоун настаивал: «Формула-1» должна оставаться состязанием между пилотами, – а производители хотели оснастить болиды компьютерами, которые будут помогать гонщику. Комментаторы твердили, что «королевские автогонки» погрязли в технических деталях, утратили искру.
У «Феррари» дела шли плохо. После смерти Энцо Феррари команда ничего не могла противопоставить достижениям «Макларена» и «Уильямса» с их аэродинамикой, композитными материалами, аэродинамической трубой и электронной подвеской. Жесточайший кризис в истории автопромышленности поставил команду на грань гибели. Пиччинини временно уступил свое место молодому и неопытному Луке Монтеземоло, который пытался вернуть «Феррари» утраченные позиции, что было крайне важно для всей «Формулы-1». Экклстоун считал идеальным кандидатом на пост главы «Феррари» француза Жана Тодта, руководившего раллийной командой «Пежо». Для формулического братства это назначение стало бы весьма неожиданным – у Тодта была репутация человека прямого, он либо говорил, что думает, либо молчал. Однако Экклстоун поддерживал француза вовсе не из-за его правдивости. Он помнил, как в 1986 году Тодт и «Пежо» подали на Балестра в суд и выиграли дело. Президент ФИА подал апелляцию и тоже выиграл. Чтобы разрешить противоречия, Экклстоун тогда пригласил обоих на встречу в «Отель-де-Крийон», побеседовал с ними и оставил наедине договариваться друг с другом. С тех самых пор он следил за неуклонным восхождением Тодта. Теперь, в 1992 году, он позвонил французу и предложил слетать в Болонью к Монтеземоло, который очень ценил мнение Экклстоуна и был благодарен тому за совет. Тодт перешел в «Феррари», отдавая себе отчет, что команду предстоит перестраивать и догнать англичан из «Уильямса» получится не раньше, чем через пять лет. Француз понимал, как льстит его назначение Экклстоуну – тому нравилось считать себя движущей силой всех событий в «Формуле-1». Позднее Экклстоун отчего-то приписывал себе главную роль в этом переходе. Так или иначе, в условиях всеобщей озлобленности кто-то должен был не допустить развала «королевских автогонок», раздираемых спорами о новых технологиях.

Все началось с любимого многими чемпиона Найджела Мэнселла. В 1992 году Мэнселл доминировал в чемпионате: он выиграл девять из шестнадцати этапов и набрал в два раза больше очков, чем его ближайший преследователь. Своим успехом британец был во многом обязан новой электрической системе управления подвеской. К следующему сезону Рону Деннису пришлось скопировать эту разработку. Мосли же хотел ее запретить. Вспоминая былые времена, когда Уильямс с Деннисом, как и все прочие, готовили болиды к гонкам в проливной дождь и искали в грязи болты и гайки, президент ФИА жаловался, что компьютеры и большие деньги убивают автоспорт. Недовольство диктаторскими замашками Мосли, который стоял на пути превращения «Формулы-1» в состязание конструкторов, потонуло во всеобщем изумлении разрывом Мэнселла с «Уильямсом». Чемпиона не устроил новый контракт, а по истечении назначенного срока Фрэнк Уильямс предложил ему еще меньше. Обиженный Мэнселл не понимал, чем рискует, и заявил о своем уходе из «Формулы-1». Экклстоун поддержал Уильямса.
– Пилотам и так сильно переплачивают, – сказал он. – Один уйдет – найдется другой.
Мэнселлу, по его словам, следовало бы понять, что чемпионат выиграл не он, а машина.
– Когда играешь в покер, – объяснял Экклстоун, – всегда задаешь себе два вопроса: насколько сильна моя рука? Сколько я готов на нее поставить? Со слабыми картами лучше играть поосторожнее.
Мэнселл уехал в Америку, и британской прессе требовался козел отпущения, которого можно обвинить в уходе национального героя. Поскольку Уильямс был прикован к инвалидному креслу, ответственным за катастрофу назначили Экклстоуна.
Пресса, как всегда, страдала от недостатка информации. О прошлом Экклстоуна, его семье и природе власти над «Формулой-1» было известно мало. Десятки людей, причастных к «королевским автогонкам», могли прояснить ситуацию, однако боялись нарушить молчание. Столь же запутанно все было и с финансами. Случайный журналист ни за что не разобрался бы в многочисленных фирмах с похожими названиями, зарегистрированных в Лондоне и на Нормандских островах[16], и не обнаружил бы в базе данных Регистрационной палаты, что Экклстоун выплатил себе в 1993 году рекордную зарплату – 29,7 миллиона фунтов. Этого не знал даже Рон Деннис, яростно поносивший Экклстоуна и его миллионы на шумной вечеринке «Филип Моррис» в ночном клубе.
Рону Деннису не нравилось, что Экклстоун везде видел возможности для сделки. Например, чуть раньше был такой случай. Джон Сертис на торжественном ужине разговаривал со Стивеном Шванцем, чья карьера в мотогонках тогда еще только начиналась. Сидевший неподалеку Экклстоун услышал, как Шванц сказал Сертису:
– Мне нужен «Мэнкс-Нортон».
Через мгновение он был уже у их столика со словами:
– Могу достать.
В том же году он предложил командам устроить дополнительные пит-стопы для дозаправки, чтобы сделать гонки поинтереснее. Идею отмели из-за дороговизны.
– Я сам закуплю оборудование, – предложил Экклстоун.
Тогда все согласились, и установки были смонтированы, после чего Экклстоун выставил каждой команде счет. На возмущение Денниса, Фрэнка Уильямса и Кена Тиррела Экклстоун ответил:
– Я сказал, что сам закуплю оборудование, но не обещал поставить его бесплатно.
Так он приучил всех следить за точностью формулировок и понимать, что они значат. «Люди не понимают, чего хотят, – заключил Экклстоун. – Они понимают только, чего они не хотят». В итоге Мосли добился своего и ограничил компьютеризацию болидов, а про Мэнселла пресса вскоре забыла.

Экклстоун был готов с новой силой обрушиться на три британские команды. Теперь он обрел неожиданного союзника. С 1989 года Флавио Бриаторе с помощью Экклстоуна планомерно усиливал команду «Бенеттон». Бриаторе попал в «Формулу-1» необычным путем. Он родился в 1950 году и вполне успешно занимался в Италии производством красок, но его партнера сначала арестовали за мошенничество, а потом взорвали вместе с автомобилем. Фирма распалась, Бриаторе заочно приговорили к четырем с половиной годам за фиктивное банкротство. К тому времени он уже жил в США и, женившись на американке, возглавил в 1982 году представительство «Бенеттона» в Северной Америке. Под его руководством розничная сеть компании расширилась с десяти магазинов до восьмисот, а сам Бриаторе приобрел долю в ночных клубах «Реджин». Его популярность росла, поползли слухи о романах с красавицами, в частности с Эль Макферсон, а также о том, что Бриаторе регулярно летает из Нью-Йорка на Виргинские и Каймановы острова. Хотя итальянское правительство амнистировало Бриаторе, тот планировал оставаться в Америке. Однако в 1989 году его вызвал Лючано Бенеттон.
Бенеттон позвонил Экклстоуну. В свое время он приобрел команду «Тоулмен», которая в 1986 году получила имя «Бенеттон», однако дела у нее шли неважно. Лючано сказал, что решил попробовать еще разок и собирается назначить менеджером команды Бриаторе, а Экклстоуна попросил присмотреть за ним.
Бриаторе и Экклстоун встретились в отеле «Дорчестер».
– Я ничего не знаю о «Формуле-1», – признался итальянец и добавил, что не уверен, хочет ли ею заниматься.
На первый взгляд у Экклстоуна и Бриаторе не было ничего общего, но их объединяла любовь к бизнесу и интригам. Экклстоун вызвался ввести Флавио в курс дела, начиная прямо с ближайшей гонки в итальянской Имоле – трасса там располагалась в чудесном парке с отличными ресторанами.
– Мы с Флавио погуляли по Имоле, – рассказывал потом Экклстоун, – и тут звонит Джон Хоган и говорит: «Нельзя, чтобы тебя с ним видели». Я сказал Джону, что это уж я сам решу.
Атмосфера гонок захватила Бриаторе. Эксцентричный шоумен и ценитель женской красоты сразу оценил прелесть «королевских автогонок». Традиционалисты во главе с Кеном Тиррелом окрестили Бриаторе «продавцом футболок».
– Мы будем развиваться постепенно, – заявил он, хотя и заручился поддержкой Экклстоуна.
5 августа 1991 года, в три часа ночи, в роскошной гостинице «Вилла д’Эсте» на озере Комо сорокатрехлетний ирландец Эдди Джордан, владелец скромной команды «Формулы-1», на вполне законных основаниях получил деньги и очень неохотно согласился отпустить в «Бенеттон» Михаэля Шумахера. Молодой немец только что блестяще выступил в Бельгии и, по мнению Экклстоуна, должен был привлечь массу поклонников в родной Германии.
– Это я убедил Флавио Бриаторе взять Михаэля. Я устроил его переход, – заявлял Экклстоун.
Берни привлекала энергия Бриаторе и его любовь к внешним эффектам. Еще он был веселым, изобретательным и сумел найти достаточно серьезных спонсоров. В отличие от боссов английских команд, Бриаторе в 1993 году разделял мнение Экклстоуна, что гонки становятся скучноваты. Он представлял «Бенеттон» машиной для избранных и видел в автоспорте не технические нюансы, а зрелище: устраивал роскошные вечеринки с музыкой и топ-моделями. Бриаторе говорил: «Формула-1» – это крик. Это особый стиль жизни. Это мощь, скорость и борьба».
Максу Мосли итальянец понравился: «У Бриаторе работают профессионалы. Он дал «“Формуле-1” глоток свежего воздуха, и к тому же с ним весело».

Сезон 1994 года открывался гонкой в Бразилии, и Экклстоун не сомневался, что «Формулу-1» ждет светлое будущее. Шумахер оказывал серьезное сопротивление Айртону Сенне. Переход бразильца в «Уильямс», где уже числился убедительно выигравший прошлый чемпионат Ален Прост, побудила четырехкратного чемпиона из Франции закончить карьеру. Вражда пилотов подогревала страсти на трассе, привлекая внимание прессы.
За семь месяцев до этого, когда Прост только объявил о своем уходе, Экклстоун на Гран-при Португалии дал у себя в моторхоуме двум британским журналистам первое с 1990 года газетное интервью. Ничуть не опасаясь говорить напрямик, он изложил им свои мысли о решении Проста завершить карьеру. Экклстоун был убежден: любого пилота можно заменить, и утверждал, что француза (которого все считали скучноватым в сравнении с Сенной и Мэнселлом) скоро забудут, как забывают и всех, кто погиб во время гонок. Разговор продолжился, и Экклстоун упомянул «былые времена», когда трагедии случались гораздо чаще. Гибель пилота, по его словам, это «форма естественного отбора».
Интервью вызвало взрыв негодования. Экклстоун позволил себе вопиющую бестактность. «Настоящая катастрофа», – объявил Мосли. В защиту Экклстоуна можно сказать, что гибель любого пилота всегда трогала его до глубины души, и он, вероятно, просто неудачно выразился. С другой стороны, он в жизни не прочел ни одной книги, новости узнавал из «Дейли экспресс» – потому что ее читал отец, – а из кино любил боевики и фильмы про Джеймса Бонда. Он просто не понимал, какую реакцию вызовут эти слова. Позже он исправился, сказав в интервью другой газете: «Лучше бы они не гибли, а оставались в живых». На самом деле Экклстоун считал, что гонщики рискуют жизнью за огромные деньги, поэтому не стоит так уж убиваться. «Берни блестяще выпутывается из неприятностей, – заметил как-то его юрист. – Но впутывается он в них и вовсе виртуозно». Его бестактность наверняка забыли бы, не всколыхни атмосферу «Формулы-1» непомерные амбиции Михаэля Шумахера.
Шумахер выиграл две первые гонки сезона, и обе не обошлись без аварий и обвинений. Странный звук, исходящий от «бенеттона» немца, а также его невиданная скорость вызывали подозрения. Фрэнк Уильямс не сомневался: Бриаторе мошенничал в обеих гонках. Как показало расследование, на болидах «Бенеттона» стояла запрещенная система контроля тяги. Бриаторе утверждал, что «трэкшн-контроль» и правда был установлен, но гонщик его не использовал. Конфликт достиг кульминации, когда команды съехались на третью гонку сезона – Гран-при Сан-Марино на автодроме «Имола». Разгоревшиеся дебаты по поводу ограничения скорости не особенно волновали Экклстоуна, хотя впоследствии он слышал, что Сенна жаловался на эту трассу, считая ее слишком опасной.
За предыдущие годы Экклстоун сдружился с Сенной. Он любил бразильца за его скромное обаяние и часто приглашал к себе в Челси. Славица и его дочери очень привязались к гонщику, который, несмотря на регалии чемпиона мира, оставался человеком милым и добродушным. Сенну, как и его конкурентов, обвиняли в мошенничестве, ему не могли забыть «чемпионское» столкновение с Простом в 1990 году. Впрочем, Экклстоун не видел в мошенничестве ничего особенного. В любом случае расследовать его предстояло ФИА.
Мосли очень заботился о безопасности и относился к автодрому в Имоле крайне настороженно. В 1968 году он сам гонялся в Хоккенхайме с Джимом Кларком и лично видел страшную гибель английского чемпиона. С тех самых пор он убеждал фанатиков «Формулы-1», что меры безопасности совсем не обязательно погубят гонки. На следующий год он сам попал в аварию на «лотусе» и только укрепился в своем мнении.
По ходу предварительных заездов в Имоле уже однажды случалась серьезная авария, а потом во время квалификации погиб Роланд Ратценбергер. Его смерть омрачила настроение пилотов, и они твердо решили добиться повышения безопасности всех автодромов. 1 мая Сенна вышел на старт, поглощенный какими-то своими мыслями. На седьмом круге он потерял управление и вылетел с трассы на скорости в 131 одну милю в час. Металлическая стойка пробила шлем, и он умер. Впервые за двенадцать лет пилот скончался во время гонки, и впервые это произошло в прямом эфире.
Экклстоун сохранял присутствие духа. Трагедии на трассе случались в его жизни постоянно. Он быстро отвел семью бразильца к себе в моторхоум. Зазвонил телефон, и Леонардо Сенна услышал от Берни страшную новость: его брат мертв. Несколько минут Экклстоун беспомощно наблюдал, как Леонардо бьется в истерике, и тут телефон зазвонил снова. Берни извинился: произошла ошибка. У Айртона «травма головы». Леонардо ничего не понимал и отказывался верить Экклстоуну. На самом деле Сенна был уже мертв, однако, во избежание проблем с итальянским правосудием, констатировать смерть нужно было вне пределов автодрома, лучше всего – в больнице.
Катастрофу показывали в прямом эфире. Всюду царил хаос, а кадры увозящего Сенну вертолета скорой помощи еще сильнее подогрели страсти. Когда трассу привели в порядок, гонка возобновилась. Шумахер одержал победу. Желая оказаться подальше от массовой истерии, Экклстоун улетел в Хорватию, к жене и детям. Те тоже были подавлены.
– Я не верил, что он может разбиться насмерть, – позднее говорил Экклстоун про Сенну. – Сенна всегда казался неуязвимым. Услышав о его смерти, я не поверил своим ушам. Я просто не мог пошевелиться. – И добавил: – Наверное, можно сказать так: когда пилот погибает за рулем болида, он умирает, занимаясь любимым делом. По-моему, это не так уж грустно.
Он храбрился, скрывая искреннюю печаль.
По всему миру непрерывно крутили кадры трагедии. Как говорил Экклстоун, «смерть у всех на глазах – словно распятие Христа в прямом эфире». Кое-кто возмущался, что гонку не отменили, звучали и голоса о чрезмерной опасности «Формулы-1».
Возникли и другие затруднения. Экклстоун прилетел со Славицей в Сан-Паулу, но родственники Сенны запретили ему появляться на похоронах. Неразбериха в моторхоуме в день трагедии представлялась им в ложном свете. Тысячи людей высыпали на улицы, словно умер глава государства, а Экклстоун смотрел, как Славица шествует в похоронной процессии вместе с мэром, по телевизору из своего номера в гостинице «Интерконтиненталь». Вернувшись в Англию, он не слушал тех, кто предрекал конец «Формулы-1», однако кризис разразился серьезный. После гибели Сенны пилоты настойчиво требовали новых мер безопасности.
На авансцену вышел Макс Мосли.
– Они носятся на бочках с бензином со скоростью 170 миль в час даже без ремня безопасности, – заявил он журналистам. – Одна ошибка – и машина летит через узкий газон в вековые сосны.
Раньше, до смерти Сенны, скорость пилота ограничивалась только его отвагой. Теперь же Мосли оказался на высоте положения. Опасные виражи стали убирать, поребрики – делать ниже, а новые шиканы не давали сильно разгоняться. Ограничения резко повысили безопасность. Рон Деннис удивлялся политике Мосли:
– Нас заставляют тратить кучу денег ради того, чтобы ехать медленнее, – подметил он. – Мне это очень не нравится.
Экклстоун тоже недоумевал, однако не ввязывался в публичные диспуты. Он понимал, что подчас лучше проявить осторожность и не задевать Мосли, который не сомневался в своей правоте. Все разногласия мигом исчезли, когда команды прибыли на следующий этап в Монако. К облегчению обоих, телеаудитория выросла на 20 %.
– Я всегда говорил, что «Формула-1» масштабнее любой личности, – сказал журналистам Экклстоун. – Вы сами можете убедиться: так оно и есть.
Очередная авария в Монако чуть было не унесла жизнь пилота, и следующая гонка в Барселоне собрала еще больше зрителей.
На кону стояло чемпионство, и теперь Михаэль Шумахер на «бенеттоне» стал явным фаворитом, но, чтобы поддержать популярность «королевских автогонок», ему нужен был достойный соперник вместо Сенны. Экклстоун предложил Найджелу Мэнселлу вернуться из Америки и выступить за команду Фрэнка Уильямса на июльском Гран-при Франции. Сам Уильямс был не в восторге от этой затеи, но Экклстоун обратился за поддержкой к компании «Рено», поставлявшей британской команде моторы. Уильямс уступил, и в июле Мэнселл за 2 миллиона фунтов вернулся в команду на четыре гонки. «Все идет хорошо», – говорил Экклстоун гостям, довольный острым соперничеством между Шумахером и Деймоном Хиллом. Напарник Мэнселла по «Уильямсу» был твердо намерен повторить достижение своего отца Грэма Хилла и стать чемпионом. На его пути стоял один лишь Шумахер. Будущий обладатель семи чемпионских титулов с тевтонской пунктуальностью описывал собственные ощущения в погоне за первым титулом:
– В мозг непрерывно поступает информация: новые образы, ощущения, чувства, изменения, а ты все время крутишь руль, переключаешь передачи, следишь за соперниками на скорости 200 миль в час. Я отлично справляюсь с перегрузками и стараюсь проходить круг еще на пару миллисекунд быстрее.
Шумахер был не просто пилотом, а скорее менеджером, который режиссирует свой собственный успех.
Экклстоун отдавал себе отчет, что честолюбием Бриаторе превосходит даже Шумахера. Оба боролись, не щадя никого – без этого не бывает победы. Бриаторе красовался под софитами в обществе немецкой топ-модели Хайди Клум, рекламировавшей белье «Виктория сикрет», а его имя мелькало в колонке светских сплетен ничуть не реже, чем в спортивных новостях.
– Подцепить красавицу ничуть не проще, чем уродину, – говорил он, – так что при прочих равных я предпочитаю красавиц.
В Италии он прославился неуемной жаждой победы для «Бенеттона», за которую полагался приз в 300 миллионов долларов. В первых двух гонках у Сенны и других пилотов вызвал подозрения двигатель Шумахера, а 3 июля во Франции немец просто умчался от «Уильямсов», чем лишь укрепил подозрения. К облегчению Бриаторе, Мосли не нашел доказательств того, что установленный в машине компьютер и правда «помогал» пилоту. С Шумахера не стали снимать очки. Кое-кто из гонщиков жаловался, что правосудие действует в угоду устроителям шоу.
Немец лидировал в сезоне с большим отрывом, однако всегда рвался к победе. Через неделю в Сильверстоуне он уступил очень важный «поул» Деймону Хиллу, отстав в квалификации всего на три тысячных секунды. Во время гонки взбешенный Шумахер проигнорировал черные флаги стюардов и вместо того, чтобы вернуться в боксы, продолжил гонку, а Бриаторе всячески защищал пилота. Выиграл Деймон Хилл. Две недели до Гран-при Германии в новостях только и делали, что рассуждали о политических нюансах автоспорта. Шумахеру грозили штраф и дисквалификация на две гонки. Немецкие болельщики собирались поджечь лес вокруг Хоккенхайма, если их любимец не выйдет на старт. Хиллу угрожали смертью, и на автодром он прибыл с полицейским эскортом.
Экклстоун сидел у себя в моторхоуме, радуясь, что у драмы будет счастливый конец. История с дисквалификацией Шумахера, как говорил Мосли, «просто золотое дно. В пабах только ее и обсуждают». Противостояние Германии с Великобританией гарантирует рекордные телерейтинги. Экклстоуну ежеминутно звонили по поводу безопасности и проступка Шумахера, а Сильвио Берлускони умолял не губить Гран-при Италии, стоявший в календаре следующим. Как ни бессердечно это звучит, Сенна погиб не напрасно.
Прямые трансляции добавили Экклстоуну головной боли. На заре автоспорта прессу занимали исключительно пилоты. Теперь же камеры проникли в паддок, а пилоты и боссы команд заполняли эфир, утоляя ненасытный аппетит кабельных каналов. Зрители теперь не просто любовались общими планами несущихся машин, а познакомились с капризными персонажами «королевских автогонок». Чтобы придать всей этой мелодраме огонька, Экклстоун поощрял телевизионные перепалки Тодта, Денниса и Бриаторе. Когда и они всем надоели, внимание переключилось на темное прошлое итальянца. Таинственный ореол добавлял зрелищу пикантности. Чтобы еще повысить напряжение, Экклстоун ввел в Хоккенхайме лишнюю дозаправку, объяснив руководству команд, что пит-стоп придаст гонке драматизма, а зрители заодно чуть дольше полюбуются логотипами спонсоров.
Сразу после старта гонки произошла череда столкновений. Так даже лучше для шоу, но одного Экклстоун предвидеть не мог: во время дозаправки второго «бенеттона» топливо пролилось на корпус машины и вспыхнуло. Машина сгорела, один из механиков пострадал. Гонка изобиловала авариями и механическими неполадками. Хилл с Шумахером сошли, а комиссары ФИА потом провели расследование и установили, что в «Бенеттоне» из заправочной машины убрали фильтр, предполагая сэкономить Шумахеру секунду на пит-стопе. На «Бенеттон» и Бриаторе посыпались обвинения в мошенничестве, причем ситуацию усугубляла история с запрещенным «трекшн-контролем». В прошлый раз Бриаторе избежал наказания, поскольку компьютер якобы «не использовался», но от снятого фильтра так не открестишься. Признав вину «Бенеттона», Мосли и ФИА должны были бы снять Шумахера с чемпионата. Экклстоун высказался следующим образом:
– Случай с дозаправкой волнует меня не больше, чем любой другой инцидент на трассе. Это единственный случай в этом сезоне, и я не намерен отказываться от дозаправок. Вы же видели, что пожар тут же потушили.
От Бриаторе Экклстоун никаких объяснений не требовал.
– Я не задаю людям неприятных вопросов, – пояснил он.
По примеру Экклстоуна Шумахер и Бриаторе всерьез не опасались «правосудия» ФИА. Вдобавок сотни миллионов телезрителей наблюдали долгожданное примирение Хилла с Шумахером прямо на подиуме.
– Ты все пропустил, – сказали Экклстоуну, когда тот появился из своего моторхоума. – Шумахер с Хиллом только что пожали друг другу руки.
– Знаю, – отозвался он. – Это я устроил.
Через два дня, 18 октября 1994 года, Экклстоун прибыл в Париж. После четырнадцати этапов из шестнадцати Шумахер, хотя и пропустил две гонки из-за инцидента в Сильверстоуне, все еще опережал Хилла на пять очков. Борьба за первенство была в самом разгаре, и деньги текли рекой. На следующий день президенту ФИА Максу Мосли предстояло вынести вердикт: нарушил ли Бриаторе правила в Хоккенхайме, сняв топливный фильтр с заправочной машины. Обвинительный приговор поставит крест на чемпионских амбициях «Бенеттона» и загубит концовку чемпионата. По рекомендации Экклстоуна интересы «Бенеттона» должен был представлять англичанин Джордж Карман – искусный юрист с впечатляющим списком выигранных дел о клевете.
К тому моменту Экклстоун и Бриаторе крепко сдружились. Они вместе летали на гонки, играли в покер (иногда приглашая и Шумахера), собирались в новом доме Экклстоуна – особняке георгианской эпохи на Челси-сквер, который тот купил в 1992 году, а в 1994-м полностью перестроил. Бриаторе, в свою очередь, купил у Экклстоуна квартиру на Оукли-стрит. По словам итальянца, их сблизило уважение к пунктуальности и его восхищение коммерческими талантами Экклстоуна. Кое-кто утверждал, что обычная настороженность Экклстоуна отступила под натиском обаятельного и экстравагантного Бриаторе, который вечно окружал себя красивыми женщинами и даже дома развешивал собственные фотографии.
Мосли нравился боссу «Бенеттона» куда меньше. Как говорил сам итальянец: «Родителей не выбирают, а вот друзей…» Сам Мосли испытывал к Бриаторе противоречивые чувства. Итальянец добавил «Формуле-1» ярких красок, однако два обвинения в мошенничестве за сезон – это уж слишком. Впрочем, Мосли всегда был благосклонен к тем, кто признавал свою вину.
Экклстоун устроил так, чтобы Карман прибыл вечером накануне слушания и остановился в «Крийоне». Тем же вечером он позвонил юристу и два часа рассказывал ему, как работает правосудие в «Формуле-1»:
– Флавио виновен, тут и спорить нечего. Вердикт уже не изменишь. Остается пресс-релиз. Нам нужна такая формулировка, при которой Флавио будут сочувствовать.
Экклстоун объяснил, что Бриаторе должен признать свою вину.
– Понятно, – сказал Карман. – Мне надо выпить.
Экклстоун спустился в бар и по телефону попросил Мосли зайти в отель – его офис был прямо напротив. В легкой, непринужденной атмосфере знаменитый адвокат развлекал собеседников пикантными историями из зала суда. Мосли был от своего коллеги в полном восторге и благосклонно отреагировал на слова Экклстоуна:
– Кажется, они хотят попросить о снисхождении.
Это польстило Мосли. С юридической точки зрения положение ФИА было весьма шатким, особенно если «Бенеттон» подаст апелляцию в гражданский суд. Чем поднимать шум, коллегам по британской адвокатуре лучше договориться полюбовно: «Бенеттон» признает свою вину и заплатит штраф, при этом Шумахера и команду не дисквалифицируют и они выйдут на старт в Японии. Кармана такой сценарий устроил, и он согласился. Бриаторе был благодарен Экклстоуну за то, что тот уладил дела с Мосли, хотя на самого президента ФИА итальянец обиделся.
– Мосли не нравятся победы «Бенеттона», – заявил он, хотя факты указывали на обратное.
Впрочем, жуликоватый итальянец и британский эстет действительно смотрели на мир совершенно по-разному. «После парижского вердикта наши отношения испортились», – говорил Бриаторе.
Рон Деннис разделял нелюбовь итальянца к Мосли, обвиняя последнего в «болезненном самолюбии». Год назад они схлестнулись из-за введенных Мосли ограничений на электронные системы, направленных на поддержку команд послабее. Не нравилась Деннису и одержимость президента ФИА безопасностью. Если уж выбирать между тяжелыми потерями и полной гибелью, то Деннис стоял за кровавый спорт. Он был рупором многих ценителей «Формулы-1», которые хотели на трассе такой борьбы, как в сцене гонки на колесницах из «Бен-Гура». В своем стремлении к победе «Макларена» Деннис жаждал сокрушить соперников, даже если в итоге придется соревноваться лишь с самим собой.
– В автоспорте чудес не бывает, – говорил он. – Восемь последних машин не станут первыми по мановению волшебной палочки. Раз не выдерживают конкуренции, им придется уйти.
Только что под тяжестью долгов рухнул «Лотус»…
Экклстоун, как и команды, не одобрял затеянную Мосли кампанию. Он смеялся над нападками Мосли на «толкотню колесниц из “Бен-Гура”».
– Макс, тогда просто не будет обгонов, – заметил он, с ностальгией вспоминая былые времена.
Впрочем, на последнем этапе, в Австралии, этот тезис был поставлен под сомнение. Перед гонкой по улицам Аделаиды Шумахер опережал Хилла всего на очко. Рукопожатия в Германии хватило ненадолго. Еще до старта предыдущей гонки Шумахер заявил, что Хилл не особенно классный пилот. Заголовки газет обещали кровавую битву. Все уже позабыли о двух громких авариях со смертельным исходом. И вот, на глазах 300 миллионов зрителей, две машины рванули со старта, оставив соперников позади. На тридцать пятом круге Шумахер зацепил стенку, потерял скорость, и Хилл пошел на обгон. Когда он уже опережал немца, Шумахер поворотом руля направил свой «бенеттон» прямо в машину Хилла. Заподозрили, что столкновение было неслучайным. Оба сошли, и чемпионом был объявлен Шумахер. За весь сезон трансляции собрали рекордную аудиторию – 6,1 миллиарда телезрителей. Экклстоун высказался так:
– Шумахер – безжалостный гонщик, он готов на все ради победы. Если этот поступок его не смущает, так тому и быть. До него и не такое устраивали. А что поделать? Я вовсе не удивлен. Поступки многое говорят о людях, а люди ведь не ангелы.
Мало кто знал, что почти все телетрансляции обеспечивала компания Экклстоуна. В 1994 году он получил в аренду аэропорт Биггин-Хилл, сыгравший весомую роль в Битве за Англию, и там, в большом ангаре, Эдди Бейкер устроил телевизионный вещательный центр, который сразу прозвали «Бейкерсвилль». Оттуда картинка транслировалась на весь мир через спутник. На европейские гонки Бейкер отправлял двадцать восемь абсолютно одинаковых серебристых грузовиков «мерседес», а в них три с лишним десятка камер и прочее оборудование, которое устанавливалось на трассе. Те же триста тонн оборудования летали на другие континенты на трех «Боингах-747». Двести восемьдесят человек вылетали на принадлежащих компании самолетах и за три дня возводили на месте ангары с кондиционерами и автономным электропитанием. Эти грузовики, на любой гонке припаркованные, как по линеечке, строго по порядку идущих подряд номеров, служили лучшим подтверждением тому, как серьезно подошел Экклстоун к созданию крупнейшего в мире передвижного вещательного комплекса. Он всегда относился к деталям с особым вниманием.
Рост аудитории натолкнул Экклстоуна на мысль заработать больше, продавая зрителям подписку на трансляции с возможностью управлять просмотром гонки. Он полагал, что люди будут платить за право стать режиссером трансляции, прямо у себя дома выбирая вид с любой из камер ФОКА-ТВ, установленных на трассе и на большинстве машин. Экклстоун обсудил эту идею с Рупертом Мердоком, который купил права на показ футбольной Премьер-лиги и привел к процветанию телекомпанию «Скай». 36 миллионов фунтов, вложенные начиная с 1993 года в производство картинки для Мердока и других европейских вещателей, должны были принести ему целое состояние.
Ни команды, ни публика даже не догадывались, какой колоссальный доход обеспечивают Экклстоуну инвестиции в телевидение. Все обращали внимание лишь на материальные аспекты «Формулы-1» как важного элемента британской автоспортивной индустрии. Говорили о «долине автоспорта» между Норфолком и Саутгемптоном, где 20 тысяч профессионалов приносили двум тысячам компаний 6 миллиардов долларов в год. В каждой команде работала небольшая армия опытнейших конструкторов, которая за шесть месяцев готовила три с половиной тысячи чертежей на одну-единственную машину. Машина же, пройдя испытания в аэродинамической трубе, должна была безупречно вести себя на трассе. Кто-то отмечал переход от «энтузиастов» начала 70-х к мировой спортивной индустрии, где пилоты зарабатывали 12 миллионов долларов в год. Экклстоуном по-прежнему не очень интересовались, о нем даже в справочнике «Кто есть кто» не писали. Когда его зарплата в 29,75 миллиона фунтов все же выплыла наружу, на все вопросы Берни отвечал коротко:
– Я не обсуждаю две вещи: деньги и что было ночью.
К деньгам он вообще относился просто: «Команды хорошо знают: если заработал я – заработали и они. Все довольны. Люди мне доверяют». В газетах изредка появлялись цветистые пассажи, что Экклстоун – «человек опасный и загадочный», причем сам он всячески потворствовал этому, строя из себя отшельника наподобие Энцо Феррари.
– Мне плевать, что люди думают о моей честности, – позже говорил он. – Я стараюсь изо всех сил. Может быть, при этом кого-то и задел. Одни мной довольны, другие нет – такова жизнь.
Неприятные вещи Экклстоун говорил прямо и ничуть об этом не жалел. Он прошел весь путь с самого низа и был всегда честен, за что многие на него обижались. В этом смысле показательно отношение Экклстоуна к смерти пилотов.
– Я помню, как на трассе «Уоткинс-Глен» погиб Франсуа Север, – говорил он. – Мы с Карлосом Ройтеманном сидели на каком-то ящике, и он спросил: «Что случилось?» – «Пролетел под ограждением, и его чуть ли не пополам разорвало». – «О боже. А почему вылетел?» – «Просто потерял управление». – «Ясно. Так какой двигатель ставим сегодня вечером?»
В его голосе не слышалось старческой усталости. В непростых обстоятельствах Экклстоун выражал свои чувства словами, которые казались грубыми молодому поколению, не знавшему, через что он прошел. Пропасть между Экклстоуном и теми, кто искал объяснение колоссальному успеху «Формулы-1», лишь росла. В 1995 году ему исполнилось шестьдесят пять – возраст выхода на пенсию. Он постоянно получал новые коммерческие предложения, и самой привлекательной в том году оказалась идея австралийского бизнесмена Рона Уокера.

В 1993 году Уокер предложил Экклстоуну вернуть Гран-при из Аделаиды в Мельбурн. Заключив контракт на десять лет, он готов был вместо 9 миллионов австралийских долларов платить 12. Уокер объяснил, что финансовые гарантии предоставляет правительство штата Виктория.
Экклстоун давно ждал такой возможности. Предполагалось, что новые автодромы принесут «Формуле-1» деньги и расширят ее телеаудиторию. Прибыли он Уокеру не обещал: «Я им прямо сказал: «Вы потратите кучу денег». Я знаю, сколько там будет народу. Честное слово. Я ни за что не посулил бы им больших доходов».
Уокер и его соратники политики не вполне с этим согласились. Они считали, что постоянное упоминание в спортивных изданиях благотворно скажется на имидже Мельбурна. Заручившись поддержкой Экклстоуна и особо оговорив соблюдение коммерческой тайны, правительство штата Виктория объяснило: гонку планируется проводить в Альберт-парке, расположенном в самом центре города. Трассу будут ежегодно возводить, а потом снова разбирать – стоимость проекта составит около 65 миллионов австралийских долларов. Были приняты законодательные акты, ограждающие правительство от любых финансовых претензий и разрешающие вырубку сотен деревьев. Несогласным заявили, что коммерческие выгоды проекта компенсируют все расходы, но те не верили. Тем не менее в 1995 году на последнюю гонку сезона собралось 300 тысяч зрителей, что принесло устроителям около 150 тысяч американских долларов. После схода уже обеспечившего себе чемпионство Шумахера гонку выиграл Деймон Хилл. Уокер и городские власти поздравляли друг друга с грандиозным успехом, и бизнесмен предложил британскому премьеру Джону Мейджору возвести Экклстоуна в рыцарское достоинство. Он заручился поддержкой Нельсона Манделы, Сильвио Берлускони, премьер-министра Австралии Боба Хоука и Макса Мосли. Когда Мейджор пригласил его на обед в свою официальную резиденцию Чекерс, Экклстоун поверил, что у него и правда есть шанс. Наряду с еще тринадцатью приглашенными он сел с премьер-министром за один стол и был представлен тому как преуспевающий бизнесмен, приверженец тори, оказавший партии серьезную финансовую поддержку. Пожертвования перечислялись казначею Консервативной партии лорду Харрису, которого Экклстоун называл просто «Коврик Фил»[17], не напрямую, а через друзей, чтобы при необходимости можно было спрятать концы в воду. Впрочем, рыцарем Экклстоун так и не стал. Слишком уж много возникло вопросов. Всплыли претензии Управления налоговых сборов и суровый вердикт судьи, но главное – его не поддержала политическая элита. В любом случае на Уайтхолл не готовы были включить в свой круг простого человека с загадочным прошлым. Взамен его предложили произвести в командоры Ордена Британской империи, однако Экклстоун отказался.

После смерти отца он регулярно навещал мать, которая уже едва ходила, восхищался ее картинами и карандашными рисунками птиц, возил гулять на коляске. Летом он брал ее на выходные в Корт-Лодж – принадлежащую Рону Шоу усадьбу XVI века в графстве Кент. Старые друзья регулярно собирались там и радовались, что сумели бежать из Дартфорда. Плавая в бассейне, катаясь на лошадях и играя в карты, Экклстоун был доволен: мать видит, что среди друзей он словно король.
В 1995 году, в возрасте 91 года, Берта Экклстоун скончалась. Берни собирался приехать на скромные похороны в Сент-Олбанс, но Славица опять расстроила его планы. Она услышала, что там будет Дебби, и поставила себе целью разорвать все связи своего мужа с прошлым. После того как Славица в припадке гнева велела Дебби не появляться больше у них в Челси, Экклстоун виделся с дочерью лишь тайно. Кроме того, Славица запрещала мужу встречаться с его лучшим другом Тони Моррисом. Берни повиновался, но не всегда. Потом она услышала, что на похоронах будет и Туана Тан. Спасаясь от гнева жены, Экклстоун заперся в спальне и впервые за долгие годы позвонил Туане в поисках утешения.
– Почему ты ей это позволяешь? – спросила Туана.
Экклстоун признался: он жалеет о прошлом и боится, что Славица уйдет и заберет с собой дочерей. «Он с ней несчастлив», – решила Туана. «Его сердце полно сострадания, – объясняла она потом. – Он очень мягкий, а хотел быть сильным, главой семьи. Берни совершенно отчаялся».
В день похорон он, втайне от Славицы, приехал к церкви, но остался снаружи и позвонил своей бывшей секретарше Энн Джонс, которая вышла на пенсию четыре года назад.
– Мать сейчас хоронят, а Славица меня не пускает. Не хочет, чтобы я виделся с Туаной и Дебби.
Джонс не удивилась, но ничем не могла ему помочь. Церемония не собрала и дюжины человек, считая мужа Дебби Пола Маркса.
По мнению некоторых, Экклстоун когда-то не пришел на свадьбу собственной дочери, потому что ему не нравился зять, и по этой же причине не виделся с внуком, который родился в 1980 году. Однако еще больше было тех, кто винил во всем ревнивую Славицу. «Я остаюсь со Славицей ради мира и спокойствия», – сказал он потом Туане.
В интервью Экклстоун строил из себя человека бессердечного и утверждал, что не ходит на похороны, поскольку презирает двойные стандарты. Он объяснял:
– Если человек умер, значит, умер. Уважение тут ни при чем. Половина тех, кто ходит на похороны, не уважали покойных при жизни. Лучше заботиться о живых и не волноваться о мертвых. А в жизнь после смерти я не верю. – Он еще добавил, что не желает пышных похорон, когда умрет. – Не надо тратить денег, и я буду доволен.
Ему хотелось казаться суровым, однако близкие отлично знали, что эта бесчеловечность – всего лишь маска.
13 декабря 1995 года Экклстоуну позвонил озабоченный Джонатан Мартин – глава спортивной редакции «Би-би-си». Тут он и правда повел себя бессердечно. Именно благодаря многолетним усилиям Мартина «Формула-1» обрела преданных поклонников среди зрителей «Би-би-си». Их отношения всегда были исключительно коммерческими. Они встречались на Принсес-Гейт, лишь чтобы подписать очередной контракт, и никогда даже не обедали вместе. В тот день до Мартина дошла страшная весть: Экклстоун без всякого предупреждения вдруг продал права на «Формулу-1» не «Би-би-си», а «Ай-ти-ви». По пятилетнему контракту ему начиная с 1997 года причиталось 65 миллионов фунтов – тогда как «Би-би-си» платила 7 миллионов.
– Берни, было бы неплохо выслушать и наше предложение, – сказал Мартин.
– Джонатан, если вы не водили меня за нос все эти годы, то вы ни за что не заплатите столько же, так что говорить нам было не о чем, – ответил Экклстоун.
– Что ж, Берни, поздравляю с отличной сделкой. Пока.
Мартин мог бы утешиться тем, что четыре года спустя, когда «Ай-ти-ви» стало показывать квалификацию Гран-при Франции, Экклстоун вдруг возмутился. Он заявил, что юристы телекомпании невнимательно читали контракт. Они приобрели права лишь на трансляцию гонок, а за квалификацию придется доплатить. Экклстоун был на коне, однако играл по-крупному. Он вложил немалые средства в только зарождающееся цифровое телевидение. За первый год он потратил около 40 миллионов фунтов и теперь хотел их вернуть. В тот самый момент обсуждался договор, по которому немецкое «Кирш-ТВ», итальянская компания Берлускони и одна французская вещательная корпорация платили бы за трансляции в цифровом формате 50 миллионов фунтов. Однако к соглашению еще не пришли. В любом случае Экклстоун собирался выплатить себе за этот год 54 миллиона фунтов и стать самым высокооплачиваемым бизнесменом Великобритании. А ведь полвека назад он за гроши продавал запчасти для мотоциклов по телефону газовой компании. Теперь же мало кто понимал истинную стоимость телевизионных прав на «Формулу-1».

7
Миллиардер

Больше всех богатство и амбиции Экклстоуна волновали Рона Денниса. Он немного напоминал Экклстоуна – так же сильно рвался к победе. Неугомонный, дотошный, упорный и энергичный, Деннис заявлял:
– Для меня горечь поражения – это стимул побеждать. Я совершенно не умею проигрывать.
Он редко бывал хоть чем-то доволен и постепенно превратил «Макларен» в силу, с которой приходилось считаться. Он был вспыльчив, регулярно взрывался, а по поводу критиков заявлял: «Мои требования выше того, что им удалось достичь в жизни».
Экклстоун подшучивал над самомнением Денниса. «У Денниса комплекс неполноценности, потому что он сам неполноценный», – объяснял он как-то своим подчиненным. Посмеивался он и над амбициями босса «Макларена» возглавить «банду» после его ухода. Деннису не хватило бы сообразительности, чтобы лавировать между противоборствующими силами: командами, спонсорами, телекомпаниями и автодромами сотен разных стран, выдавая в итоге безупречный результат шестнадцать раз в год. По мнению Экклстоуна, Деннис должен быть благодарен ему за то, что из «подмастерья» в «Брэбхэме» выбился в мультимиллионеры. Тот огрызался:
– Берни меня не любит, потому что ему не нравится спать с врагом.
Негодование Денниса вызвала цепочка событий, случившихся по ходу 1995 года. Сам он о них ничего не знал – во многом это и стало причиной столь бурной реакции.
В конце 1996 года истекал «Договор согласия» между командами и ФИА. Предстояло начинать переговоры о продлении с Мосли. Позиция ФИА была уязвимой. В 1992 году Экклстоун перехитрил Балестра, и ФИА недополучила за телевизионные права около 65 миллионов долларов. Для сравнения: Экклстоун с Макнелли заработали свыше 200 миллионов. Теперь, чтобы склонить чашу весов в пользу ФИА, Мосли требовалось добиться от партнера более выгодных условий, однако он подозревал, что Экклстоун своего не упустит.
По мнению Мосли, Экклстоун превратил любительский спорт в предприятие мирового масштаба и, при всех его недостатках, стал фигурой незаменимой. Как только цифровое телевидение встанет на ноги (а это, полагал он, был лишь вопрос времени), «Формула-1» превратится в золотую жилу. Мосли считал «королевские автогонки» собственностью ФИА, хотя Балестр упустил возможность зафиксировать это юридически. Он опасался, что Экклстоун в любой момент может скрыться вместе с командами в лучах заходящего солнца и основать конкурирующую серию автогонок – вполне возможный вариант, поскольку лично Экклстоун не нес перед ФИА никаких обязательств. Мосли воображал, как «Берни вдруг скажет: “Не буду платить” – и что тогда делать?».
Усугубляли эту неопределенность размышления, которыми Экклстоун делился с Мосли в 1995 году во время их совместных поездок в Биггин-Хилл: «Я подумываю продать «Формулу-1» командам». С тех самых пор, как Деннис упомянул о «посмертном договоре», Экклстоун предлагал командам выкупить у него «Формулу-1», однако те отказывались – во многом потому, что право собственности Экклстоуна было весьма сомнительным.
– Я предлагаю им скидку 30 %, – сказал он Мосли, чтобы создать видимость серьезных переговоров с Деннисом, Бриаторе, Фрэнком Уильямсом и Кеном Тиррелом.
Желая исключить этот пугающий вариант, Мосли хотел договориться с Экклстоуном напрямую, однако тот отвечал уклончиво.
– У команд нет никаких прав на «Формулу-1», – увещевал он Экклстоуна. – Лучше договорись с ФИА – это надежный долгосрочный вариант.
– Я подумаю.
Чем активнее президент ФИА добивался своего, тем виртуознее Экклстоун затягивал их мучительные переговоры. Играть в покер с Мосли оказалось куда проще, чем торговаться на Уоррен-стрит.
И все же Экклстоуну хотелось надежности. Его внутренний калькулятор подсчитал, что, имея контракты с телекомпаниями без малого ста двадцати пяти стран, он обеспечит около 225 миллионов долларов в год – и это только поступления от продажи телеправ. А ведь были еще выплаты шестнадцати автодромов и доля в доходах Макнелли. Всего получалось около 300 миллионов долларов в год – без учета выплат командам. Судьба этого Клондайка была в руках Мосли. Вместо расплывчатых рассуждений о коммерческих правах Экклстоун хотел получить железобетонный контракт, который признавал бы его владельцем «Формулы-1» без всяких ограничений. Когда Мосли совершенно доверился Экклстоуну, тот решил, что пришло время нанести удар, и заявил напрямую: «“Формула-1” принадлежит мне». Мосли был не согласен, хотя впоследствии отмечал: «Я не понимал, насколько запутан вопрос с правами на “Формулу-1”. В любом случае я должен был юридически вернуть это предприятие под контроль ФИА». В условиях такой неопределенности от претензий Экклстоуна на «Формулу-1» нельзя было просто так отмахнуться. Мосли не привык торговаться и считал свою позицию «слабой»: «Берни никогда не забывает о собственных интересах. В краткосрочной перспективе все козыри были у него на руках».
Экклстоун не видел никаких юридических сложностей. Он настаивал, чтобы Мосли признал за ним «полное и неоспоримое право». После очередного полета в Биггин-Хилл Мосли заявил:
– Берни, ты, конечно, не лжец, но твое представление о правде отличается от общепринятого.
Чтобы положить конец спорам, он предложил передать Экклстоуну права на «Формулу-1» сроком на пятнадцать лет, после чего они должны вернуться в собственность ФИА. Берни эта идея понравилась. Пятнадцать лет – долгий срок, а если он к тому времени останется жив, то найдется масса оснований его продлить. Ухватившись за сделанную президентом уступку, Экклстоун заявил, что будет платить ФИА только 9 миллионов долларов в год и никаких отчислений от продажи телеправ. Более того, он желал подписать новое соглашение не как руководитель ФОКА, представляющей все команды, а от лица собственной компании «ФОКА администрейшн лимитед». «Первоклассная сделка», – признал Мосли в декабре 1995 года, когда контракт был подписан. Теперь Экклстоуну предстояло самому договариваться с командами.
Контракт на пятнадцать лет оказался для Берни превосходным рождественским подарком. Его личный доход от продажи телевизионных прав на 1996 год уже составил 103 миллиона долларов. По самому первому соглашению ФИА полагалось бы 30 % – 67 миллионов долларов. Теперь же придется заплатить только 9 миллионов. Мосли приводил следующие доводы в свою защиту: во-первых, команды возмутились бы огромными выплатами ФИА; во-вторых, ФИА гарантировала себе доход без малейшего финансового риска; в-третьих, других вариантов все равно не было, поскольку заменить Экклстоуна некем; наконец, в-четвертых, Экклстоун хотел гарантий, чтобы заняться продвижением цифрового телевидения, которое обеспечит «Формуле-1» небывалый успех. Никаких обвинений Мосли не боялся – и это притом, что ФИА купила для него у Экклстоуна самолет. Заключенная сделка, как и их мелкие совместные операции в сфере недвижимости, символизировала давний союз жесткого дельца с политиком, направленный против команд. Все знали, что благодаря ФИА Мосли живет в неописуемой роскоши, однако никто его не проверял.

Сезон 1996 года открывался мартовской гонкой в Мельбурне, куда команды прибыли со смешанными чувствами. Деймон Хилл не сомневался в превосходстве «Уильямса»; Рон Денис считал, что «Макларену» под силу выиграть чемпионат; Кен Тиррел раздраженно признал: его время прошло; а Флавио Бриаторе был мрачен, поскольку Жан Тодт увел в «Феррари» Шумахера, а с ним и ведущих конструкторов. Эта потеря сильно ударила по перспективам «Бенеттона», и в 1997 году Бриаторе будет уволен – правда, уже успев сколотить целое состояние. Сам Экклстоун только отходил от лицевой пластики – в гостях у Стива Уинна в Лас-Вегасе его покусала сторожевая немецкая овчарка.
– Я сидел в кабинете у Стива и захотел погладить пса, – рассказывал он в паддоке, – а тот вдруг бросился и откусил мне нос.
Охранник оттащил собаку, и Экклстоуна срочно доставили к пластическому хирургу. Через два часа он уже вернулся в роскошное жилище Уинна в заляпанной кровью одежде. Уинн встретил его в саду все с той же собакой.
– Берни, прости. Только ты не злись на пса. Он так обучен.
Экклстоун подозревал, что его злоключения не вызовут сочувствия.
Боссы команд были врагами на трассе, однако их всех раздражало, как далеко протянулись финансовые щупальца Экклстоуна. Деннис изучил проект нового «Договора согласия» (тот вступал в силу в 1997 году сроком на десять лет) и обнаружил там поправки, указывающие на колоссальные прибыли Экклстоуна. Заручившись поддержкой Уильямса и Тиррела, он заявил, что Мосли не имел права вручать «Формулу-1» на пятнадцать лет в личное распоряжение Экклстоуна.
– Я доверял права на «Формулу-1» ФОКА, а не какой-то «ФОКА лимитед», – заявил Деннис. – Ты нас надул.
– Бернард, мне кажется, это несправедливо, – поддержал его Фрэнк Уильямс. Он вдруг осознал, что еще в 1970-е годы все было у них в руках.
Уильямс бросил взгляд на Денниса, который, по его собственному признанию, «смотрел гораздо дальше». Тому не нравилось, что Экклстоун слишком жадничает.
– Я согласен с Фрэнком, – сказал босс «Макларена» своим ворчливым тоном. – Ты жадничаешь. Это несправедливо.
– Что несправедливо? – Экклстоун притворился оскорбленным злыми словами Денниса.
Он знал: команды недовольны и считают, будто бы «все должны зарабатывать столько же, сколько я. Но я ведь предлагал купить у меня бизнес со скидкой, а они отказались».
– Нет никакой справедливости, – сказал Деннис. – Весь вопрос в деньгах.
Экклстоун бросил взгляд на Кена Тиррела, опечаленного постоянными неудачами команды, которая не выигрывала с 1983 года. Именно он впоследствии посоветовал Тиррелу продать команду и помог ему получить хорошую цену от «Бритиш американ тобакко». «Тиррел так меня и не поблагодарил, даже слова доброго не сказал», – вспоминал Экклстоун.
Его доброта насторожила Денниса. Тот считал, что Экклстоун никогда никому не помогает, а жаждет лишь мести: «Если Берни затаил злобу, он выжидает момент для удара».
В апреле 1995 года все команды, кроме «Тиррела», «Уильямса» и «Макларена» (так называемой «тройки»), подписали «Договор согласия», который должен был вступить в силу с 1997 года. «Тройка» же, как сообщили Экклстоуну, требовала «держаться вместе» и «не дать Берни, как всегда, стравить нас друг с другом». Он решил применить свою обычную тактику и уговорил Эдди Джордана, которого кое-кто считал «правдорубом», задавать на встречах побольше неудобных вопросов. Джордан был благодарен Экклстоуну, который помог ему спасти команду от банкротства, и с его подачи все нападки «тройки» тонули в обсуждениях. Сам Экклстоун был скуп на похвалу: «Эдди Джордан настолько честен, насколько может себе это позволить. Пару раз я его выручал. Он прислушался к моим советам и получил что хотел».
Деннис посмеивался над их тактикой: «Пустой горшок громче звенит – это про Эдди».
Экклстоун пренебрежительно соглашался: «Эдди не надо заводить. Он себя сам заводит».
Беспрестанная болтовня Джордана отсрочила непосредственную опасность, однако весной 1996 года Деннис и Лука Монтеземоло встретились в одном из отелей Хитроу, чтобы обсудить продление «Договора согласия». Оба признали: права на «Формулу-1» у Экклстоуна уже не отнять, поэтому стоит реанимировать идею «посмертного договора». На следующем собрании ФОКА Деннис заявил, что права должны в конце концов вернуться к командам. Босс «Макларена», как всегда, пошел напролом. Экклстоун возразил:
– Права никогда не принадлежали командам. Они были у ФИА, а теперь – у меня.
Вопросы преемственности его не интересовали. Кроме того, добавил Экклстоун, его влияние в автоспорте постоянно растет. Мосли только что передал принадлежащей ему компании «Ай-эс-си» телеправа на все крупные автоспортивные соревнования, в том числе «Ле-Ман», ралли «Париж – Дакар» и гонки грузовиков, сроком на пятнадцать лет. У всех этих состязаний имелась вполне лояльная аудитория – которая, правда, неуклонно уменьшалась. Мосли не сомневался, что сто двадцать делегатов ассамблеи ФИА утвердят этот контракт. Экклстоун стал монополистом на рынке телевизионных прав в автоспорте. Они с Мосли могли диктовать свои условия командам. Как философски заметил Фрэнк Уильямс:
– Мы вечно гадили конкурентам вместо того, чтобы спорить с Берни. Для нас главное было выиграть гонку.
Собранием все остались недовольны. Все, кроме Экклстоуна.

Каждый день Экклстоун уходил с работы в шесть часов и старался сразу забыть о делах. Он любил вернуться домой, где ждал приготовленный Славицей вкусный ужин, и провести вечер за просмотром боевиков или фильмов о природе. Жену его привычки раздражали. Ее муж был миллионером, и Славица желала красоваться в дорогих нарядах и жемчугах на шикарных лондонских тусовках. Экклстоун жаловался на боли в сердце, но изредка все же уступал. 4 июля 1996 года они отправились в «Гаррис-бар» – так назывался закрытый клуб в районе Мейфэр. Потом вернулись домой, а когда подошли к двери, вдруг появились двое.
– Что вам нужно? – спросил Экклстоун.
Он сунул руку в карман, и тут мощный удар в голову швырнул его на землю. Дальше били ногами по лицу и по телу, сломали скулу и нос. Изо рта хлынула кровь. Грабители сорвали с пальца Славицы кольцо с бриллиантом ценой 600 тысяч фунтов и бросились бежать. На мгновение ей показалось, что Берни мертв.
Врачи ничего не смогли поделать с его лицом – на фотографии из больницы Экклстоун был весь в синяках.
– Зачем? Я же не сопротивлялся, – сказал он газетчикам пару дней спустя.
Уже на следующий день жалость к себе сменилась злостью. «Я не намерен умирать, – сказал он очередному репортеру, – и не советую меня убивать без достаточной подготовки… У этих не вышло – видать, они богачи и привыкли просиживать штаны без дела».
После этого случая он всегда носил в портфеле свою фотографию с изуродованным лицом – в качестве доказательства. Экклстоун шутил: «В больнице хотели сделать снимок – посмотреть, что у меня в голове, но ничего там не нашли».
Больше он об этом случае не шутил. Он жаждал мести. Верный своему принципу «Чем сходить с ума, лучше сводить счеты», Экклстоун попросил бывшего короля стиральных машин Джона Блума подыскать ему надежного сыщика. Они познакомились в середине 60-х в Монако на яхте Блума, которого фортуна с тех пор не жаловала. В 1969 году Блуму было предъявлено обвинение, и он обанкротился, после чего пытался вернуть свое состояние с помощью Экклстоуна. Теперь он был рад помочь в ответ и обратился к жестокому лондонскому гангстеру и ростовщику Тони Шнайдеру с просьбой подыскать хорошего детектива. Шнайдер рекомендовал ему Джона О’Коннора, который когда-то возглавлял в Скотланд-Ярде группу быстрого реагирования, а теперь работал в компании «Кролл». Они с Экклстоуном уже пересекались в 1976 году, когда ФОКА приобрела краденые билеты авиакомпании «Бритиш эруэйс». По этому делу был осужден сотрудник авиакомпании, он получил тюремный срок. Экклстоун тогда заявил, что не сомневался в легальном происхождении билетов. Доказать обратное было невозможно, однако О’Коннор счел его «наглецом».
Не изменил он своего мнения и теперь, когда встретился с Экклстоуном и осмотрел его лицо. Преступники явно знали, как и куда бить. О’Коннор подозревал двоих боксеров-любителей, однако, не имея доказательств, отказался сообщать Экклстоуну их имена, опасаясь, что тот не заявит в полицию, а сам расправится с ними «по-тихому». Нет никаких оснований подозревать Экклстоуна в склонности к насилию. Впрочем, сам он в разговорах с журналистами охотно делал вид, будто узнал имена грабителей почти сразу и получил предложение выкупить кольцо, но решил не связываться. О’Коннор сомневался. Экклстоун явно желал показать, что нападавших постигло возмездие. Месть вообще была его любимой темой. В одном из интервью он нарисовал следующий образ:
– Я замечательный друг и страшный враг. Обмани меня всего раз – и рано или поздно я до тебя доберусь. Не обязательно избивать или калечить, но поквитаюсь я непременно.
Он намекал, что с нападавшими уже разобрались: «Я навел справки и узнал, кто это, но обошелся без полиции». Поползли нелепые слухи, будто бы в Темзе найдены два каких-то тела. «Я никогда никого не убивал, – говорил он репортерам позднее. – Иначе вы бы знали». Он лишь хотел показать читателям, что его зловещая репутация возникла не на пустом месте. «Я ее не поддерживаю. Это просто факты».
О’Коннор так и не назвал имен подозреваемых, полиция никого не задержала, поэтому платить сыщику он не стал.
Через девять дней после нападения синяки еще не зажили, а Экклстоун уже был на Гран-при Великобритании в Сильверстоуне. Он решил сыграть давно задуманную шутку с Карлхайнцем Циммерманом. Этот австриец родился в 1948 году на лыжном курорте Лех. Он взял за правило после гонки в Великобритании палить из небольшой пушечки, которую держал у себя в моторхоуме. За день до старта полицейские оцепили его моторхоум, напоминавший венскую кофейню, и заявили, что будут производить обыск с собаками, поскольку им сообщили, что внутри хранятся взрывчатые вещества. Сотрудники полиции были в форме, они установили ограждения и вскользь упомянули, что наказание полагается очень жесткое. Циммерман всполошился.
– Я же тебе говорил, что будут проблемы, – упрекнул его Экклстоун (на самом деле о розыгрыше знали все, кроме Циммермана и собак).
Австриец места себе не находил, пока его наконец не вызвали на допрос в моторхоум Экклстоуна, хотя к тому моменту Циммерман уже велел соотечественнику-повару на понятном только им двоим наречии потихоньку вынести пушку и порох из автобуса. Успокоившись, он понемногу понял, что Экклстоун опять разыграл его с совершенно невозмутимым видом.

В Сильверстоун всегда съезжалось много знаменитостей, и для доступа в паддок были введены пластиковые карточки. Макс Мосли привез лидера лейбористов Тони Блэра, который на следующий год, по всем прогнозам, должен был стать премьер-министром.
История с приглашением Блэра началась в феврале 1996 года, когда Экклстоун оказался первым в списке самых высокооплачиваемых бизнесменов страны, по версии «Санди таймс». Будущий глава администрации Блэра Джонатан Пауэлл позвонил Дэвиду Уорду, который раньше занимал один из постов в партии, а теперь работал у Мосли в ФИА, и спросил, не согласится ли Экклстоун финансово поддержать лейбористов. Уорд сказал, что Экклстоун – приверженец Консервативной партии и никогда не голосовал за их противников. Он даже встречался с Маргарет Тэтчер: в 1981 году на чествовании «Лотуса» Колина Чепмена в Альберт-холле и в 1987-м на Даунинг-стрит, где отмечали предстоящую женитьбу Марка Тэтчера. Уорд также слышал что-то по поводу Рона Уокера и пожертвований консерваторам, от которых он так и не получил обещанного. Впрочем, если насчет Экклстоуна уверенности не было, то нынешний работодатель Уорда Макс Мосли совершенно точно поддерживал лейбористов, перечисляя пожертвования через «Тысячу»[18].
– Как нам связаться с Экклстоуном? – спросил Пауэлл.
– Блэра позвали в Сильверстоун на июльскую гонку, – ответил Уорд. – Можно устроить ему встречу с Берни.
В тот день Экклстоун по просьбе Мосли пригласил Блэра к себе в моторхоум, где они вместе с Уордом и президентом BMW Берндом Пишетсридером обсуждали возможный переход Великобритании на евро. Блэр понравился Экклстоуну, хотя на вопросы европейской политики они смотрели по-разному.
Будущий премьер-министр и не подозревал, почему встреча прошла в моторхоуме Экклстоуна. Как выяснилось, «Британский королевский автоклуб» отказался предоставить свое помещение члену партии лейбористов. Впоследствии Уорд от лица Мосли пообещал Пауэллу, что попросит у Экклстоуна финансовой поддержки.
Гонку выиграл Жак Вильнев, сын Жиля Вильнева, на «уильямсе». Команда Фрэнка Уильямса доминировала весь сезон, и Деймон Хилл почти гарантировал себе чемпионский титул. Тут у Экклстоуна был свой интерес. Именно он, желая помочь Фрэнку Уильямсу и вновь увлечь «Формулой» американцев, привел в команду Вильнева. Экклстоун удивлялся неудачным выступлениям Жака: так, в Австралии он пропустил вперед Хилла, сославшись на протечку масла. Как раз накануне Сильверстоуна Берни признался:
– Такое впечатление, что кто-то из «Ротманс», «Уильямса» или «Рено» решил: «У нас проблемы». Думаю, им хочется чемпиона-англичанина, а канадец-франкофон очень некстати. От него одни сложности.
Обвинения в махинациях не волновали Фрэнка Уильямса, который вновь обрел уверенность в себе и, объединив усилия с Денисом и Кеном Тиррелом, отказался подписать новый «Договор согласия». Экклстоун к тому моменту решил успокоить команды и пообещал им увеличить выплаты. «Тройке» этого было мало, а отказ Экклстоуна обсуждать права на «Формулу-1» и своего преемника казался им вызывающим. Команды собрались 7 августа 1996 года в Хитроу. Деннис договорился с Монтеземоло и не сомневался, что им удастся выступить единым фронтом, однако Экклстоун точно рассчитал, как ослабить влияние «тройки». Он позвонил в Маранелло и пообещал Монтеземоло поделить деньги, причитавшиеся «тройке» по не подписанному ею «Договору согласия», между остальными командами.
– «Феррари» остается в правовом поле, – объявил команде Монтеземоло. – Нам нужно соревноваться. Я не хочу закулисных сделок с «тройкой».
На встрече, к удивлению Денниса, представители других команд во главе с Монтеземоло согласились на предложение Экклстоуна, которое должно было вступить в силу с января 1997 года. Босс «Макларена» признал свое поражение, однако подписать договор все равно отказался. Экклстоун встал и с бесстрастным лицом вышел из зала.
– Он вообще ничему никогда не радуется, – заметил Джон Хоган.
Впоследствии Монтеземоло объяснял: «Я пошел на сделку с Берни, поскольку он дал мне то, что нужно. Он отлично умеет стравливать «Феррари» с «Маклареном». Если надо поднять команды на борьбу друг с другом, то тут он просто чемпион мира. Но Берни действует на благо «Феррари».
Вернувшись в Маранелло, Монтеземоло позвонил Экклстоуну и предупредил:
– Берни, больше я тебе помогать не буду.
Однако итальянец сомневался, понял ли его слова Экклстоун. Монтеземоло совершенно справедливо полагал, что того интересует одно – добиться максимально выгодных условий. Экклстоуна же абсолютно не волновали переживания главы «Феррари», как, впрочем, и чьи-либо еще.
– Лука меня предал, – жаловался Деннис. – Меня усадили на коня и сказали: «В атаку. Мы с тобой». Я вылетел на вершину холма – а рядом-то никого и нет!
В отличие от Монтеземоло, Деннис пытался защищать интересы всех команд, утешая себя тем, что «бьется за свою жизнь». Даже Экклстоун забеспокоился. В «Формуле-1» крутились совершенно немыслимые деньги. Механикам платили 150 тысяч фунтов в год, и это не считая различных бонусов; конструктор Эдриан Ньюи перешел в «Макларен» и стал получать 2 миллиона фунтов в год; Фрэнк Уильямс и Деннис летали на собственных самолетах и имели на банковских счетах по 50 миллионов с лишним; если в 1981 году автодромы платили за одну гонку 500 тысяч фунтов, то теперь – 10 миллионов. И все это благодаря Экклстоуну – а Деннис говорит, что он «жадничает»! Так или иначе, его стойкость выбила Денниса из колеи. Через месяц члены «тройки» сдались и неохотно подписали «Договор согласия». К их ужасу, остальные команды собрались в сентябре в Маранелло и отказались в течение года выплачивать «тройке» новые, повышенные суммы. Им было позволено участвовать в гонках – но на старых условиях. Все трое пришли в ярость.
– Бунт на корабле, – усмехнулся Экклстоун, которого эта ссора совершенно не волновала. – Проблема в том, что мы разбогатели. Когда денег нет, все одна семья, а едва они появляются, каждый член семьи думает: «Мне досталось слишком мало». Я долгие годы помогал неблагополучным командам, но это как спасать утопающего. Бросишь ему спасательный круг, вытащишь на берег, а он и говорит: «Вот дурак, ты меня своим кругом по голове стукнул!»

За день до встречи команд в Италии Кристиан Парслоу приступил к работе в крупнейшем банке мира «Саломон бразерс». Парслоу, которому исполнился тридцать один год, очень гордился тем, что ему предложили высокую зарплату и поручили заниматься СМИ. Едва появившись на рабочем месте, он услышал:
– Позвони Берни Экклстоуну. Наш источник в Австралии сообщил, что он подумывает о размещении акций «Формулы-1».
В сентябре Парслоу три раза встречался с Экклстоуном и всегда возвращался в полном изумлении. Банкир понял: «Формула-1» – это настоящая машина по деланию денег, однако у нее нет никаких разумных механизмов работы с инвесторами. Всюду царила полнейшая неопределенность. Привычная для любой корпорации организационная структура – президент, а под ним ветвящееся древо с разделением зон ответственности – в «Формуле-1» имела вид круга, в центре которого восседал шестидесятилетний Экклстоун со своим неизменным портфелем. Он контролировал абсолютно все. У предприятия не было физических активов – ни земли, ни единой постройки, только пара машин. Финансовая мощь Экклстоуна зиждилась на его способности уравновешивать интересы разных фракций, а также на конфиденциальных договорах, заключенных с иностранцами на английском языке. Сам Берни уверял: «С тем, кто не понимает по-английски, нечего иметь дело». Круглые сутки он силой и хитростью убеждал команды выполнять «Договор согласия», который истекал в 2007 году, – впрочем, тут тоже обнаружилась проблема. Через десять лет все исчезнет – останется лишь Экклстоун и его уникальная способность собирать осколки воедино. Сам Берни отлично понимал (хотя и не признавал) одно очень важное обстоятельство: он наживался на бурном росте своего предприятия, пользуясь неразберихой с правами на «Формулу-1», которых не покупал и с юридической точки зрения не имел. Парслоу беспокоился: какой инвестор захочет с этим связываться? С другой стороны, он утешал себя мыслью: этот человек нашел золотое дно, а весь мир и не подозревает.
Парслоу считал Экклстоуна обычным агентом – хотя тот и не работал, как Маккормак, за 10 %. Берни жил в мире славы и скорби, он был суперагентом, которому ежегодно причиталось 70 % от прибыли в 330 миллионов долларов. При этом, в отличие от бизнесменов любой другой отрасли, он мог точно спрогнозировать нижнюю границу своих доходов на семь лет вперед.
– Дело стоящее! – восторженно объявил Парслоу. – Можно выручить от полутора до трех миллиардов.
Парслоу составил подробный реестр империи Экклстоуна. Различные связи и контракты обеспечивали тому контроль над компаниями, которые занимались продажей телевизионной картинки с гонок и перевозками оборудования «Формулы-1» по всему миру. Он был посредником между командами и их спонсорами, получал процент с рекламного предприятия Макнелли, а также до 35 миллионов долларов с каждого автодрома. Позднее это стали называть «интеллектуальной собственностью», которая стоила очень дорого, но тогда, в 1996 году, бизнес без серьезных активов выглядел крайне подозрительно.
Экклстоун делал вид, что очень хочет провести эмиссию, хотя в действительности его побудило к этому состояние здоровья. У него повысился уровень холестерина, и ангиограмма выявила склеротические явления в сосудах. Стентирование не помогло – оставалось коронарное шунтирование. Операцию можно было отложить, но в любом случае риск был нешуточный.
Понимая, что может умереть, Экклстоун решил обсудить с юристом свое завещание. Он с удивлением узнал, что, хотя Славица живет в Великобритании уже более семи лет, в случае его смерти она не сможет просто получить наследство, поскольку не подала документы на оформление постоянного места жительства. По закону его имущество распродадут, чтобы уплатить 40 %-ный налог на наследство. Катастрофы можно избежать, если передать все средства в управление офшорной трастовой компании, которая будет оформлена на жену, а потом протянуть еще семь лет. У Экклстоуна не было в Лондоне знакомых налоговых консультантов, а незнакомым он не доверял и поэтому обратился к швейцарскому юристу Люку Аргану – тот раньше вел дела Йохена Риндта. Арган посоветовал ему проконсультироваться со Стивеном Маллинсом – специалистом по налогообложению, у которого в Лондоне была небольшая юридическая фирма.
Маллинс сразу понял, что знакомство с Экклстоуном – это крутой поворот в карьере. Ловкий юрист быстро завоевал доверие дельца, не особенно смыслившего в финансах, налогообложении и трастах. Маллинс рекомендовал Экклстоуну не просто передать «Формулу-1» в доверительную собственность трастовым компаниям, а еще и зарегистрировать их в офшоре – тогда его близким не придется платить британских налогов. Чтобы избежать претензий со стороны Управления налоговых сборов, требовалось выполнить ряд формальностей, которыми займутся бухгалтеры и юристы. Самое главное, подчеркнул Маллинс, – Экклстоун отныне не сможет управлять своими активами. Если он нарушит это правило и попытается вмешаться в деятельность Аргана и своей жены, которые станут его доверенными лицами, то Управление налоговых сборов признает всю операцию недействительной и потребует уплатить налоги. Экклстоун не хотел рисковать и решил последовать совету Маллинса. В феврале 1996 года он передал компании «ФОКА администрейшн лимитед» и «Формула-уан администрейшн» (ФОА) в доверительное управление фирме «Петара лимитед», зарегистрированной на острове Джерси на имя Славицы.
Чувствуя доверие Экклстоуна, Маллинс объяснил, что Славица с дочерьми получит после смерти все его состояние лишь в одном случае – если он продаст «Формулу-1». А лучший способ продать, по мнению Маллинса, это выпустить акции. Экклстоун сомневался, однако слухи дошли до Парслоу. Тот поражался, насколько Экклстоун озабочен преемственностью.
– Я не желаю, чтобы команды бились, словно римские гладиаторы, – говорил он, очевидно, насмотревшись голливудских фильмов.
Акционирование должно было прекратить любые споры. Парслоу, разумеется, не знал о безрадостных прогнозах врачей и состоянии здоровья Экклстоуна.
– Когда я слягу, не хочу никакой грызни, – добавил он. – Стервятники мигом слетятся, а я должен позаботиться о своей семье.
Парслоу понимающе кивнул, хотя понимал: туманные намеки Экклстоуна на месть и чью-то гибель создают впечатление, будто ему есть что скрывать, а инвесторам это не понравится. Размышлял он и над требованиями, которые предстояло выполнить, прежде чем выпускать акции «Формула-уан холдингс» (ФОХ). Нужно было подготовить массу документов и отчетов, подтверждающих, что речь идет о здоровом и прибыльном предприятии. Уважаемые юристы и бухгалтеры из Сити захотят убедиться в наличии инфраструктуры для инвестиций (а ее-то и не было). Несколько юристов в офисе на Принсес-Гейт занимались договорами, а аудитором у Экклстоуна был не кто-нибудь из светил Сити, а добряк Брайан Шеферд – он, как и Экклстоун, вырос на южных окраинах Лондона и к тому же коллекционировал фарфоровых сов.
– Нам требуется вся инфраструктура корпоративного управления, – объявил Парслоу. – Нужен совет директоров и финансовый директор.
Экклстоун был в ужасе:
– Мне не нравится, когда парни в костюмах делают вид, будто чем-то там управляют. Не нужен мне финансовый директор. Вот контракты, нужно просто сложить суммы выплат, и все. В чем проблема?
– Аналитикам это не понравится. Финансового директора можно взять за 30 тысяч фунтов – репутация того стоит.
– Ладно, – нехотя согласился Экклстоун.
Пришло время готовить проспект эмиссии, и целые толпы юристов явились изучать контракты, а холеные бухгалтеры с ноутбуками забегали по кабинетам, разбираясь в счетах. Его тайна длиной в жизнь оказалась под угрозой. Глядя на это нашествие, Шеферд понимал, как страдает Экклстоун. «Берни не любит ничего объяснять, а уж незнакомым людям – тем более. Они ему постоянно надоедают, выводят из себя бестактными расспросами».
Экклстоун всегда любил организованный хаос и все решения принимал на ходу. «Договор согласия» он хранил за семью замками, словно государственную тайну. Лишь горстка людей знала правду о призовых и доходах от продажи телеправ. «Если секрет известен двоим, это уже не секрет», – считал он. Парслоу полагал, что Экклстоун хочет продать свой бизнес и потому пойдет на уступки. Об истинных мотивах он и не подозревал.
– Документы и их копии из здания не выносить, – распорядился Экклстоун. Сама мысль, что вместо него дела будут вести какие-то юристы и бухгалтеры, приводила его в ужас. – По-моему, так неправильно и только хуже для дела. Тут надо понимать суть вещей. Лучше бы найти кого-то вроде меня.
Экклстоун понемногу терял терпение. На встречу в «Саломон» он пришел с Эдди Джорданом. Выслушав десятиминутное вступление сотрудницы банка, Экклстоун посмотрел на нее и заявил:
– Нет, мне это не нравится. Пойдем отсюда, Джордан.
Он винил во всем Стивена Маллинса, который организовал ему офшорные фирмы на островах. «Это Маллинс придумал выпускать акции, – считал он. – Все ждут, что я скоро умру. Эмиссию можно и провести, только я сомневаюсь, нужно ли».
Парслоу и не подозревал о такой смене настроения.

Сезон 1996 года закончился в середине октября. Деймон Хилл уверенно победил, а «Макларен» с «Бенеттоном» не выиграли ни единой гонки и не скрывали своего разочарования. Несмотря на успех, Хилл «с изумлением» прочел в газете накануне последнего этапа, что «Уильямс» не намерен продлевать с ним контракт. Истинной причины этого решения он еще не знал.
Экклстоуна больше интересовали не спортивные результаты, а финансовые дела – как «Формулы-1», так и собственные. Чтобы избежать налога на наследство и обратить все активы в деньги, нужно было выполнить колоссальный объем работы. Этим занимались банк, юристы и бухгалтеры.
Ничуть не смущаясь, Экклстоун в октябре улучил время в череде бесконечных консультаций и отправился в палату общин на встречу с Тони Блэром. Месяцем ранее Джонатан Пауэлл интересовался у Уорда, не собирается ли Экклстоун после разговора с Блэром сделать пожертвование.
– Суммы меньше миллиона нас не интересуют, – сообщил Пауэлл.
– Ты серьезно? – удивился Уорд.
Оба знали, что «новые лейбористы» ввели гибкую шкалу вознаграждений и привилегий в зависимости от благосостояния и пользы для партии, однако пороговый уровень впечатлял. По просьбе Уорда Мосли побеседовал с Экклстоуном, и тот обещал подумать. Дальше события развивались стремительно. Бывший эстрадный промоу тер Майкл Леви, отвечавший у Блэра за сбор средств, устроил ему встречу с Блэром в палате общин. Проговорив с будущим премьером минут двадцать, Экклстоун попрощался и тут же обо всем забыл. Впрочем, Леви сразу отвел его в соседний кабинет.
– Мы были бы весьма благодарны, если бы вы нашли возможность пожертвовать серьезную сумму денег. Скажем, в районе миллиона, – сказал он.
Экклстоун молча выслушал его и ушел.
– Берни не слишком доволен встречей, – вскоре сообщил Уорду Мосли. – Сказал, что вряд ли даст денег.
Впоследствии Леви приезжал к Экклстоуну. «Дилетант», – отозвался о нем Берни в разговоре с Уордом.
Экклстоун занялся подготовкой к сезону 1997 года, в котором предполагалось провести на один этап больше, чем раньше, а Парслоу ломал голову над проспектом эмиссии. Он ни с кем не делился своими планами и рассчитывал подготовить документ к лету. Экклстоуну он сказал, что имеется одна проблема. Евросоюз готовился запретить рекламу табака во время спортивных мероприятий, а это негативно скажется на «Формуле-1». Британия в 1992 году отказалась от запрета, однако в Европе и других странах возникнут сложности. Парслоу требовал что-то придумать, и тут Уорд как нельзя кстати позвонил Мосли. «Если сумеешь убедить Берни дать денег лейбористам, у нас появятся просто колоссальные возможности».
В начале января 1997 года Леви позвонил Мосли – в этом случае никаким совпадением уже не пахло. Лейбористы подготовили самую дорогую предвыборную кампанию в своей истории, и Леви все еще рассчитывал на миллион от Экклстоуна. Мосли хотел помочь и придумал, как этого добиться. В газетах писали, что Тони Блэр отдал распоряжение Гордону Брауну ограничить ставку подоходного налога 40 % и ни в коем случае не повышать до 50. Мосли позвонил Экклстоуну:
– Смотри, твой приятель Тони поддерживает бизнес и снижает налоги.
Мосли объяснил, что если платить с 50 с лишним миллионов 40 % вместо 50, то Экклстоун сэкономит несколько миллионов. Тот никак не отреагировал. Он был приверженцем тори и не собирался помогать лейбористам. Тогда Мосли резко сменил тактику:
– Всего за миллион мы приобретем колоссальные связи и сможем разобраться с табаком.
Табачные компании – прежде всего «Филип Моррис» – возражали против запрета.
Экклстоун тесно сотрудничал с «Филип Моррис». Примерно 30 % рекламы на автодромах и 30 % спонсорских денег – в частности, «Феррари» и «Макларену» – обеспечивали табачные компании. Экклстоун помнил, что именно бывший президент европейского отделения «Филип Моррис» Алеардо Буцци способствовал мирному соглашению 1981 года в Лозанне. В связи с важной ролью табачной индустрии в жизни «королевских автогонок», Экклстоун регулярно встречался с руководителями «Филип Моррис» и обсуждал с ними планомерную борьбу против правительственных ограничений. Все их беседы неминуемо сводились к «раздражающим воздействиям» властей, боровшихся с потреблением табака, и нестыковкам в законодательствах разных стран, которые можно было бы обратить на пользу отрасли. Эту тему обсуждали даже на ежегодной вечеринке в Монако. Непростыми отношениями с национальными властями в «Филип Моррис» занимался специальный отдел корпоративных связей, сотрудников которого презрительно называли «скунсами».
В 1997 год у новый президент европейского отделения «Филип Моррис» Вальтер Тома ожидал от Экклстоуна серьезных мер в поддержку табачной индустрии. В конце концов, немалая доля миллиардных инвестиций компании в «Формулу-1» осела на банковских счетах Экклстоуна. «Мы вели с Берни и Максом активные консультации по противодействию ограничительным мерам», – высказался Тома. Экклстоун его поддержал: «На мой взгляд, автоспорту было бы сложно компенсировать потерю табачных инвесторов. Однако, – добавил он, – рано или поздно это все равно произойдет. Не понимаю, в чем причина, – я не верю, что люди начинают курить из-за рекламы».
Предложение Мосли купить благосклонность Блэра вполне соответствовало ожиданиям Тома, однако Экклстоун по-прежнему не желал помогать политическим оппонентам. Президент ФИА усилил давление: «Берни, ты окажешь мне огромную услугу». В прошлом несостоявшийся политик, Мосли намекал, что пожертвование не только позволит ему добраться до Блэра и лоббировать интересы «Формулы-1», но и даст возможность возобновить карьеру и выдвигаться от партии лейбористов. Последний довод Мосли оказался для Экклстоуна решающим, поскольку предоставил ему превосходное оправдание: «Пускай лейбористы обеспечат Максу кресло в парламенте. Я хочу, чтобы он достойно выглядел в глазах Блэра». Мысль, что Блэр вряд ли поможет Максу реализовать политические амбиции, если уж даже тори отказали сыну Освальда Мосли в поддержке, совершенно не смущала Экклстоуна. «Отец Макса был лейбористом», – говорил он. Стремительный переход Освальда Мосли под знамена фашизма Экклстоун игнорировал: «Максу все равно, за кого он: за консерваторов или за лейбористов». Мосли был для Экклстоуна в этом совершенно невероятном сценарии просто «человеком, который делает дело». Знал он и о том, что компания «Филип Моррис» раньше уже обсуждала табачную политику с представителями власти. В 1992 году они обращались к Маргарет Тэтчер и предлагали ей полмиллиона фунтов в год за защиту их интересов в борьбе против запрета на рекламу табака. Подобная кампания ожидалась и в 1997 году. В «Филип Моррис» не хотели участвовать в политических сделках. Помогая табачной компании, Экклстоун заодно работал на политическую карьеру Мосли. В конце концов он согласился пожертвовать миллион лейбористам.
Уорд сообщил об этом Джонатану Пауэллу, заметив:
– Я готов поддержать Берни Экклстоуна в его стремлении помочь партии, но при одном условии: дайте мне объяснить Тони все щекотливые моменты, связанные с «Формулой-1».
Пауэлл согласился, и вскоре Уорд уже сидел у Блэра, в гостиной его дома в Ислингтоне. Пауэлл и впустивший его Питер Мандельсон остались снаружи.
Уорд четко изложил Блэру ситуацию:
– Экклстоун дает вам миллион фунтов, но помните: ЕС издаст директиву по поводу рекламы табака, хотя мы считаем, что той же цели легче добиться путем добровольного соглашения.
Уорд рассказал о проекте директивы ЕС, в котором предлагалось запретить рекламу табака на территории всего Евросоюза, хотя это и не входит в компетенцию Совета Европы. В соответствии с европейским законодательством, вопросы рекламы каждая из стран должна решать индивидуально поэтому директива незаконна. В любом случае, подчеркнул Уорд, «Формула-1» вовсе не возражает против запрета. На Гран-при Великобритании от рекламы табака отказались добровольно, однако директива ЕС распространит запрет на все страны Европы.
– Нужен всего лишь переходный период, – объяснил Уорд и пожаловался, что упрямые брюссельские чиновники не желают идти на компромисс. – Незачем ссориться. Нам просто понадобится ваша помощь.
Когда истекли его двадцать минут, Уорд не сомневался: Блэр понял взаимосвязь между миллионом Экклстоуна, табачной рекламой и тем, что «Формула-1» выступает за постепенный уход от нее.
– Понимаю, – сказал Блэр.
Экклстоун, собираясь голосовать за тори на предстоящих выборах, все же передал Уорду свой личный чек, хотя лейбористы в манифесте 1997 года по-прежнему выступали за полный запрет табачной рекламы во время спортивных соревнований. Экклстоун оставался игроком. Жертвуя миллион, он словно двинул горку фишек на красное – цвет лейбористов и «Феррари», чьим спонсором была компания «Филип Моррис».

В начале марта 1997 года, ожидая эмиссии, Экклстоун посвятил несколько недель юридическим формальностям. На острове Джерси предстояло подписать ряд документов, чтобы вывести «королевские автогонки» из-под контроля Славицы. Экклстоун уже передал компании «ФОКА администрейшн лимитед» и «Формула-уан администрейшн» фирме «Петара». Теперь Славица перевела «Петару», к этому моменту называвшуюся «Формула-уан менеджмент» (ФОМ), в собственность компании «СЛЭК холдингс» (название СЛЭК складывалось из первых букв ее имени – «Славица Экклстоун»), тоже зарегистрированной на Джерси. Далее предстоял последний этап: Славица должна была передать акции СЛЭК в собственность «Бамбино холдингс», еще одной компании с острова Джерси – именно она юридически и становилась владельцем «Формулы-1». Директором «Бамбино» был давний соратник Экклстоуна Люк Арган, а юрисконсультом – Стивен Маллинс. «Бамбино холдингс», в свою очередь, принадлежала трастовой компании из Лихтенштейна, юридически никак не связанной с семьей Экклстоунов. Чтобы избежать претензий со стороны Управления налоговых сборов, требовалось выждать некоторое время между передачей Экклстоуном акций Славице и вручением этих акций в доверительную собственность трастовой компании. В результате «Формула-1» перешла во владение доверенных лиц, а Славица с дочерьми должна была получить все средства, вырученные от размещения акций. Славицу официально объявили богатейшей женщиной Великобритании – подчеркнув тем самым утрату Экклстоуном всех прав на «Формулу-1».
– Никто бы не поверил, что я готов все отдать жене, – заявил Экклстоун. – Теперь я знаю: она и дети не будут бедствовать, если со мной что-нибудь случится.
По британским законам Экклстоуну предстояло прожить еще семь лет, чтобы Славицу освободили от налога на наследство. У нее было много денег, но не было власти. Передав акции «Бамбино» фирме из Лихтенштейна, Славица утратила всякий контроль над «Формулой-1».
Устроив таким образом свои дела, Экклстоун улетел в Мельбурн на открытие сезона. К этому моменту каждую гонку смотрели 330 с лишним миллионов зрителей из 130 стран. Все по-прежнему обсуждали отказ Фрэнка Уильямса от услуг чемпиона мира Деймона Хилла, который никак не мог найти себе команду.
9 марта 1997 года, в день гонки, жизнь Экклстоуна круто изменилась. В лондонской «Санди таймс» появилась информация о предстоящем размещении акций на сумму в 2,5 миллиарда долларов.
Утечка информации застала Экклстоуна врасплох и потрясла весь мир «королевских автогонок». К этому моменту пресса оценивала состояние Экклстоуна в 275 миллионов долларов. Газетная заметка знаменовала появление нового миллиардера, однако она вызвала и определенный скептицизм. Мало кто верил, что мутное предприятие, опутанное паутиной офшорных фирм, личных связей и междоусобных войн, привлечет столь серьезный объем инвестиций.
Атмосфера в паддоке была накалена до предела. Сильнее всех злился Рон Деннис. Цифра 2,5 миллиарда была выше его понимания. Не желая выходить из себя, он избегал Экклстоуна. «Я всегда считал, что Берни слишком жадничает и недостаточно уважает команды. Мы – актеры, и нам причитается справедливая доля».
Экклстоун начинал с переговоров с автодромами и транспортными компаниями за комиссию в 2 %, и все двадцать три года его доходы росли на глазах у Денниса, однако тот не верил, что счет может в итоге пойти на миллиарды. Когда они наконец встретились, Деннис сухо бросил:
– Берни, это нечестно.
Экклстоун почувствовал, что тот вне себя от бешенства, но промолчал. В такой борьбе он был мастером, всегда на шаг опережал остальных и редко терял над собой контроль. Правильнее всего было поставить сказанное в газете под сомнение. В комментариях он был предельно краток:
– Лучше потерпеть, и все станет ясно, – сказал он одному журналисту. – Именно такова наша рыночная цена, и я мог бы спокойно подождать поступлений от платного телевидения, которые принесут «Формуле-1» колоссальный доход и продемонстрируют ее истинную стоимость. «Саломон бразерс» убеждают меня, что это глупо и рынок уже созрел. Они все уговаривают и уговаривают, но мне это не особенно интересно.
Парслоу был в панике. Последствия утечки (ее источник так и остался неизвестным) оказались катастрофическими. «Нарушение конфиденциальности – это настоящий шок. Положение безвыходное», – признался он одному из коллег. Банкиры терпеть не могли, когда что-то шло не так, а теперь пресса просто кишела всевозможными оценками стоимости «Формулы-1» в диапазоне от одного до пяти миллиардов – смотря сколько удастся получить с цифрового телевидения. Парслоу еще даже не приступал к формальной оценке стоимости предприятия – слишком уж многое этому препятствовало. Из-за скрытности Экклстоуна не хватало информации по контрактам и денежным потокам между Великобританией, Нормандскими островами и Швейцарией. Из-за такой непрозрачности Парслоу планировал эмиссию объемом чуть более миллиарда, и цифра 2,5 миллиарда ляжет на плечи неопытного совета директоров тяжким грузом. Бывший босс «Феррари» Марко Пиччинини должен был стать исполнительным директором, возглавлявший раньше «Мерседес» Гельмут Вернер – председателем совета директоров, а на пост финансового директора был приглашен Дэвис Уилсон из «Ладброкс». В Сити никого из них не знали. Однако насмешки конкурентов по поводу авантюры с непонятным правлением во главе не шли ни в какое сравнение с бурей, разразившейся в паддоке.
Рон Деннис с Фрэнком Уильямсом прежде были готовы подписать новый «Договор согласия», правда, на тех же условиях, что и остальные семь команд – в случае отказа они грозились подать в суд на Экклстоуна. Теперь же они потребовали 20 % акций и еще большую долю телевизионных доходов. Экклстоун недоумевал:
– Они хотят получить долю в моем бизнесе. Я сделал их богатыми, почему они не дарят мне акции своих компаний?
Впрочем, отдавая себе отчет в реальном положении дел, Экклстоун решил пойти на компромисс. Он предложил командам 10 % акций, однако взамен желал продлить срок действия «Договора согласия». ФИА он тоже посулил 10 % акций, или 100 миллионов долларов, тем самым обеспечив себе поддержку Мосли в переговорах с двумя ключевыми игроками. Во-первых, Лука Монтеземоло пообещал выступить на стороне Экклстоуна в борьбе с «тройкой». Во-вторых, Мосли поручился, что совет ФИА по автоспорту поддержит размещение акций и не станет реагировать на протесты.
– Берни с Максом сговорились, – констатировал разозленный Деннис и решил замутить воду.
Он обратился к Парслоу с запросом, кому принадлежат права на «Формулу-1»: Экклстоуну, таинственным доверенным лицам или, быть может, ФИА? Каков бы ни был ответ, он поставит под сомнение законность телевизионных контрактов. Запутавшись в новых осложнениях, Парслоу вынужден был признать, что запланированный график летит к чертям. К летнему «окну» проспект эмиссии подготовить не удастся, а в следующем году может оказаться уже слишком поздно. От Экклстоуна он сочувствия не дождался. «Делай свое дело», – настаивал тот.
Парслоу предложил Экклстоуну выступить перед потенциальными инвесторами, собираясь представить его «главой самой прибыльной и успешной компании во всей Англии».
Уже после первой встречи в Лондоне Экклстоун снова разочаровался в проекте:
– Какого черта я делаю их работу? Им же платят за продажу компании. Я провожу чемпионат, а потом займусь следующим. Я не спешу. Когда буду готов – тогда и начнем.
Одна из газет назвала Экклстоуна «жутким клиентом», но главный вопрос звучал иначе: надежен ли он? Том Рубитон посвятил этой проблеме целый выпуск журнала «Формула-уан бизнес», причем заголовок на обложке с фотографией Экклстоуна гласил: «Могут ли акционеры ему доверять?» Экклстоун пригрозил иском за клевету, и Рубитон извинился. «Файненшиал таймс» написала, что инвесторам лучше держать с Экклстоуном ухо востро. «Я не собираюсь оправдываться перед акционерами», – заявил Экклстоун Парслоу. Впрочем, отказываться от двух с половиной миллиардов он тоже не желал. Он хотел получить свои деньги и готов был поделиться с командами – даже с Роном Деннисом, если это нужно для дела. А уж Парслоу пусть разбирается с проблемами.
Солнечным майским днем руководство команд пригласили на презентацию в зал, где собирался совет директоров «Саломон бразерс». Экклстоуну постоянно звонили. Он то и дело выходил за дверь, однако никто не возмущался, и Парслоу решил, что гости настроены позитивно. Он ошибся. Деннису не понравился ни сам Парслоу, ни предложенный им план. «Ни одна из команд не поддерживала размещение акций, – говорил он позже, – и я возражал вместе со всеми». Большая часть империи Экклстоуна была укрыта в непонятных компаниях на острове Джерси. «Это какая-то игра в наперстки», – заявил Деннис по поводу очередной таинственной фирмы под названием «Робак», выполнявшей некие загадочные функции в офшорной империи Экклстоуна, устройство которой и сам хозяин не вполне понимал. «Слишком уж все сложно», – жаловался Деннис.
Поскольку Экклстоун и сам путался, особенно когда речь заходила о трастовых компаниях, Деннис обратился за консультацией к Тиму Шэклоку из банка «Дрезднер кляйнворт». Тот эмиссию не одобрил. Тогда Деннис возмутился: «Нам приказывают, что и как делать, а я возражаю». Взаимные обвинения достигли кульминации на встрече 6 июня 1997 года. «Тройка» наконец подписала «Договор согласия», но по-прежнему требовала долю в новой акционерной компании. Страсти накалились.
– Ты не говорил, сколько зарабатываешь на продаже телевизионных прав, – заявил Деннис, который слишком поздно понял, что «шоу» из «Формулы-1» делает именно телевидение, а не команды. – Эти права принадлежат командам, а не тебе.
Его поддержал Фрэнк Уильямс:
– Бернард, ты не прав.
Вспыльчивый Кен Тиррел тут же начал выкрикивать оскорбления и с чувством произнес одну из знаменитейших фраз в истории «Формулы-1»:
– Берни, ты украл у команд «Формулу-1». Она никогда не была твоей.
Уильямс восхищенно посмотрел на Тиррела и подумал: «Кен в ярости. Но ведь он прав».
Экклстоун поаплодировал, обращая его гнев в дешевый фарс.
– Отлично, Кен. Ты закончил? Садись. – Его вдруг охватил воинственный настрой. – «Формула-1», – заявил Экклстоун, – больше, чем вы все, вместе взятые. Мы справимся и без вас. Я легко могу разместить акции сам и ничего вам не давать.
Он хлопнул дверью и вылетел вон.
«Пусть команды катятся к черту, – бесновался Экклстоун. – Думают, они держат меня за яйца? Руки коротки».
– Еще Наполеон страдал от комплекса Берни, – съязвил Тиррел, про которого Фрэнк Уильямс говорил: «Настоящий гонщик. Глыба. Несгибаемый человек».
А Эдди Джордан оглядел оставшихся и подумал: «Если начнется вой на, то я хочу быть на стороне Берни. На войне только один победитель».
Впоследствии Экклстоун сожалел, что тогда вспылил. Однако злился он искренне. «Они повели себя возмутительно. Особенно Тиррел. Я в нем разочаровался. И во Фрэнке тоже – я ведь столько ему помогал. Но я никогда не звонил Фрэнку со словами: «Где же твоя благодарность?»
По поводу Денниса он иллюзий не питал: «Рон не предатель. Предать может тот, кому доверяешь, а Рону я никогда не доверял».
Он вспоминал, что Деннис начинал с жалких 2 тысяч фунтов, а за прошлый год выплатил себе больше миллиона. «Рон никогда меня не поблагодарит».
В качестве оправдания Экклстоун любил ворчать: «А где они были в самом начале? Они ведь не вложили денег в нужный момент, а отказались от всех прав в 1992 году. Откуда же этим правам потом взяться?»
Просвещенная диктатура была, на его взгляд, куда лучше демократии: «Достанься “Формула-1” командам, они бы ее уничтожили. Они ни о чем не могут договориться. Даже деньги поделить не могут. Думают, им по силам управлять таким бизнесом – но я-то знаю, что нет».
Размышляя об этих событиях позднее, Экклстоун сравнил происходящее с покером: «Нужно понимать, насколько сильна твоя рука». В соответствии с этим правилом он решил «дать им сыграть. Начни я первым, пришлось бы идти на компромисс. Лучше выждать, ведь им все равно было не победить».
Денниса же консультанты уверяли, что победить он вполне может.
Будущая эмиссия и так пострадала от у течки информации, однако самый сильный удар по ней нанес Экклстоун, который напрасно поверил в цифровое телевидение. Успех зависел от того, сумеют ли телекомпании продать эту услугу. К несчастью, не сумели. Зрители не желали расставаться с деньгами, предпочитая обычную бесплатную трансляцию. Спонсоры, в свою очередь, ждали от цифрового телевидения такого же охвата аудитории, как и на обычном. Экклстоун понял, что он зашел слишком далеко. Мало того, в июне 1997 года кризис потряс крупнейшую цифровую телесеть «Формулы-1» – «Кирш-ТВ». Трансляции «королевских автогонок» не собрали в Германии и 10 тысяч подписчиков, и Лео Кирш больше не мог платить Экклстоуну за права. В Италии, Франции и Великобритании цифровое телевидение тоже провалилось. Экклстоун понес серьезные убытки. У него были слабые карты. Он метался по разным встречам, выслушивал тысячи предложений и, как сам себе признавался, не понимал, что делать. Вскоре ситуация еще ухудшилась: его консультанты слишком поздно сообразили, что акции нельзя разместить без санкции ЕС. Если быть точным, требовалось получить у европейского комиссара по вопросам конкуренции Карела ван Мирта официальное подтверждение того, что деятельность «Формулы-1» не противоречит европейскому антимонопольному законодательству. юристы Экклстоуна, засучив рукава, взялись за подготовку заявки, однако особого смысла в этом уже не было. В июле Парслоу признал свое поражение. Три препятствия не позволяли начать эмиссию: Евросоюз, команды и табак.
– Я разберусь, – заявил Экклстоун, который ненавидел проигрывать, даже сражаясь за нечто не очень-то нужное.
Кое-кто считал, что Экклстоун все равно на коне. Газеты оценивали вероятную выручку от продажи акций в 2 миллиарда. Сам Берни только что купил шале в Гштаде, куда съезжались кататься на лыжах богатейшие люди мира. Кроме того, он заплатил 4 миллиона фунтов за отель «Олден» на пятнадцать номеров и собирался потратить еще 17 миллионов на его реконструкцию. Свой дом на Сардинии он продал, объясняя это так:
– Если меня похитят, то жена не станет платить выкуп.
Бурная деятельность шла своим чередом, а между тем Тони Блэр победил на выборах и стал премьер-министром. Вскоре Майкл Леви назначил Экклстоуну встречу в палате общин. Обменявшись с ним парой слов, Леви выразил надежду, что Экклстоун согласится «ссудить» партии лейбористов 800 тысяч фунтов – причем трижды, с интервалом в год. Конечно же, объяснил Леви, возвращать эту ссуду никто не собирается. Отметив безразличие Экклстоуна, он добавил:
– Всего 2,5 миллиона фунтов, и у вас будет ключ от Даунинг-стрит.
Экклстоун мгновенно парировал:
– У меня есть ключи от всего Рио – а что толку?
Экклстоун с ледяной улыбкой попрощался с Леви, однако тот не сдавался и вскоре пригласил Дэвида Уорда к себе домой, в один из северных пригородов Лондона. Он почему-то считал, что Уорд работает у Экклстоуна. Они сели в саду, и Леви спросил:
– Не хочет ли Берни еще немного помочь партии? Мы планируем попросить у него по миллиону фунтов за каждый год полномочий нынешнего парламента.
– Есть трудности, – ответил Уорд.
15 мая новый министр здравоохранения Фрэнк Добсон объявил, выступая в палате общин, что правительство собирается запретить рекламу табака на всех спортивных мероприятиях. Вскоре его заместитель Тесса Джоуэлл заявила, что той же политики придерживается и Брюссель.
– Нужно устроить еще одну встречу с Тони, – успокоил Леви Уорда.
Уорд решил, что им с Экклстоуном дадут изложить свою проблему Блэру. Все заботы, связанные с получением санкции ЕС, Экклстоун переложил на Мосли с Уордом, рассчитывая, что Мосли договорится с брюссельскими чиновниками по всем вопросам. А вопросов этих стало больше.

За девять месяцев до описываемых событий, в ноябре 1996 года, в офис на Принсес-Гейт приезжал телепродюсер из Гейдельберга Вольфганг Айзеле. Он попросил у Экклстоуна помощи. Еще с 1983 года Айзеле владел телекомпанией, которая продавала вещателям сюжеты и программы из мира автоспорта: ралли, дрэг-рейсинга и состязаний грузовиков. Его маленький, но довольно выгодный бизнес оказался на грани гибели, поскольку в 1995 году ФИА передала телевизионные права на все автоспортивные события принадлежащей Экклстоуну фирме «Ай-эс-си». Экклстоун считал, что только «Формула-1» обеспечивает достаточную телеаудиторию, а трансляции прочих соревнований были сведены к минимуму. Вместе с мелкими вещательными компаниями и устроителями различных гонок Айзеле жаловался на «Ай-эс-си». Он два часа убеждал Экклстоуна дать его маленькой фирме возможность работать дальше. Айзеле ссылался на европейское законодательство, которое запрещает недобросовестную конкуренцию, однако Экклстоун остался глух к его просьбам. Он считал, что к их договору с Мосли невозможно придраться, и отказывался выделять эфирное время для гонок грузовиков в ущерб «Формуле-1». Разговор закончился на повышенных тонах.
Айзеле вернулся в Германию с твердым намерением добиться справедливости. Он обращался с исками в немецкие суды, а потом и в Брюссель – с жалобой на недобросовестную конкуренцию. Параграфы 85 и 86 Договора о Европейском союзе запрещают картельный сговор и не позволяют компаниям злоупотреблять полученными преимуществами.
Пока Карел ван Мирт разбирал жалобу Айзеле, немецкий суд принял решение в его пользу. 4 июня 1997 года суд постановил, что ФИА нарушила европейское антимонопольное законодательство, отобрав права на трансляцию гонок грузовиков у Айзеле и передав их «Ай-эс-си». Экклстоуну было чего опасаться. Если ван Мирт поддержит решение немецкого суда, то Бернард лишится возможности распоряжаться правами на трансляции всех видов автоспорта, а это сильно ударит по стоимости «Формулы-1». Посоветовавшись с Экклстоуном, Мосли выбрал самый агрессивный вариант: ФИА объявила о закрытии Европейской серии гонок грузовиков. Адвокаты Айзеле отреагировали мгновенно: немецкий суд признал это решение незаконным, и в случае его исполнения ФИА грозил крупный штраф. Мосли пришлось уступить. Планомерные успехи Айзеле взбесили Экклстоуна.
– Наверняка за этим стоит «Мерседес», – заметил Мосли.
– Не может быть, – заявил Экклстоун, уверенный, что глава концерна Юрген Шремп на такое не пойдет.
Брюссельские проблемы Экклстоуна и благосклонное отношение ван Мирта к жалобам на него не могли пройти мимо Денниса, которого, несомненно, подзуживал Кен Тиррел. Деннис считал, что с планами Экклстоуна «невозможно смириться». Действуя, по его словам, «из благородных побуждений», «тройка» пригласила юристов и начала борьбу в Брюсселе. В пространной жалобе европейскому комиссару Деннис обращал его внимание на возникший конфликт интересов. Так, Экклстоун вел переговоры с автодромами и вещательными компаниями как представитель ФОКА и «Формула-уан холдингс», в то же время являясь членом совета ФИА, то есть участвовал в управлении автоспортом. Кроме того, он присвоил права, принадлежащие командам – членам ФОКА, а Мосли, которому полагается быть независимым, защищал в Брюсселе коммерческие интересы Экклстоуна, а не команд.
– Рон упустил возможность стать совладельцем «Формулы-1», – заявил Экклстоун, – а теперь с помощью европейской комиссии хочет поднять ставки.
Предполагаемое размещение акций совершенно испортило отношения с командами, и хотя на нем уже можно было ставить крест, Экклстоун все еще угрожал лишить их причитающейся доли. И тут 5 сентября 1997 года его заявка по поводу размещения акций наконец дошла до ван Мирта. Весьма некстати для Экклстоуна к этой заявке прилагались копии всех договоров между ним, ФИА, командами и телекомпаниями, которые прежде хранились в строжайшем секрете.
– Он просто кретин, – проклинал ван Мирта Экклстоун. – Зачем ЕС вообще лезет в спорт?
Мосли переживал из-за испорченных отношений и беспокоился, что «Договор согласия» так и не будет подписан. Перед предстоящей в октябре встречей на «Нюрбургринге» он обратился к командам: «Мне кажется, стоит последний раз попробовать сдвинуться с мертвой точки».

8
Табак

– Он примет нас шестнадцатого октября, – сказал Мосли.
Предстоящая встреча с Блэром не слишком волновала Экклстоуна, который уже привык разговаривать с королями, президентами и премьер-министрами. Впрочем, он понимал, что своим пожертвованием купил пропуска на Даунинг-стрит.
По словам Уорда, Блэр согласился встретиться с Экклстоуном, памятуя о разговоре в Ислингтоне накануне выборов. Тогда будущему премьеру дали понять: деньги жертвуются в расчете на решение табачного вопроса. Уорд полагал, что Джонатан Пауэлл в курсе недавней просьбы Леви о ежегодных миллионных «ссудах». Экклстоун в повторных ссудах отказал, однако сама эта возможность придавала проблемам «Формулы-1» дополнительный вес.
В борьбе с запретом табачной рекламы Экклстоун полагался не только на Блэра. Немецкий канцлер Гельмут Коль был его другом и большим поклонником «Формулы-1». Экклстоун и Мосли встречались с ним 27 июля 1997 года на «Нюрбургринге». Они прошлись по автодрому, а потом зашли в моторхоум к Экклстоуну, и Мосли упомянул о табачной проблеме. Канцлер обещал поучаствовать в решении вопроса. Пришло время просить помощи, и оба вылетели в Бонн. В ходе короткого разговора в кабинете у канцлера Мосли объяснил, что если директива ЕС не будет отменена, то «Формула-1» переберется в Азию. Он напомнил Колю, как Фрэнка Уильямса оштрафовали за появление его болидов с рекламой табака во французской трансляции гонки из Японии, после чего из календаря 1992 года едва не исчез Гран-при Франции. Штраф в спешном порядке отменили, лишь когда прозвучал ультиматум. Экклстоуну не хотелось повторять французский сценарий.
Коль – крупный мужчина, тяжелее Бернарда раза в три, – заверил своих гостей, что Германия, как и в прошлый раз, наложит вето на директиву, и обещал разъяснить свою позицию Блэру. Экклстоун не сомневался: канцлер сдержит слово и к моменту встречи на Даунинг-стрит Блэр уже получит вести из Бонна.
Короткую прогулку до Даунинг-стрит они с Мосли совершали уже не в первый раз. Три дня назад их фотографировали на этом самом месте по пути на благотворительный ужин. Теперь же они прибыли без всякой шумихи.
Все, включая Пауэлла и Уорда, расселись в небольшой комнатке на первом этаже, и Мосли стал излагать проблему премьеру «как юрист юристу». Четкая и убедительная речь президента ФИА была великолепна. Мосли объяснил, что запрет не принесет никакой пользы, поскольку реклама табака все равно будет присутствовать в трансляциях из стран, не входящих в Евросоюз. ФИА просила одного – урегулировать вопрос разумным путем.
– Мы не возражаем против отказа от рекламы табака, мы просим лишь сделать его постепенным, чтобы нашлись новые спонсоры.
Блэр кивнул. Мосли спокойно пояснил: если план поэтапного отказа от рекламы табака будет отвергнут, то 50 тысяч британцев лишатся рабочих мест, которые, вместе с цифровым телевидением, просто достанутся одной из стран, не входящих в ЕС. Блэр посмотрел на Экклстоуна. Тот понимал, как неуместны сейчас личные обиды, однако ужасно разозлился, когда Фрэнк Добсон выставил его защитником табачной индустрии. Экклстоун никогда не курил, изредка позволял себе стакан пива, и его совершенно не заботило, кто финансирует «Формулу-1». Он просто хотел объяснить премьер-министру, что ничего не имеет против его министра здравоохранения. Стоило ему повести бровью, и Великобритания лишилась бы не только этапа «Формулы-1», но и «долины автоспорта». Всякий, кто пропускал угрозы Экклстоуна мимо ушей, в конце концов убеждался: Берни слов на ветер не бросает. Тем не менее он выступил кратко и обтекаемо, подчеркнуто не упоминал про табак и не просил помощи. Нанести решающий удар Экклстоун доверил Максу Мосли.
– Директива ЕС противоречит нормам европейского законодательства, – сказал тот и пояснил, что в сфере здравоохранения Брюссель не вправе навязывать свои директивы Великобритании и другим членам Евросоюза.
Позже, в 2000 году, позицию Мосли поддержал и Европейский суд. Президент ФИА отметил, что «Формула-1» не просит для себя никаких исключений, а хочет получить отсрочку и постепенно отказаться от «табачных инвестиций». Наконец, через тридцать пять минут после начала встречи Блэр объявил:
– Будем вместе решать этот вопрос.
Посетители удалились в полной уверенности, что они с Блэром достигли взаимопонимания. Вскоре Мосли случайно столкнулся с Питером Мандельсоном на официальном приеме в Министерстве иностранных дел.
– Как идут дела? – спросил он.
– Шестеренки крутятся – по всему Уайтхоллу скрип стоит, – улыбнулся Мандельсон, подразумевая, что «Формула-1» получит все, о чем просит.
К понедельнику до Уорда докатились слухи: Блэр велел «разобраться с «Формулой-1». Правительство, пояснил Пауэлл, будет добиваться в Брюсселе, чтобы директива не распространялась на «королевские автогонки».
Вскоре Мосли позвонила заместитель министра здравоохранения Тесса Джоуэлл. Она объяснила: Блэр хочет предоставить «Формуле-1» особый статус, чтобы она не подпадала под директиву ЕС до октября 2006 года. Мосли это не понравилось. Ему не нужно было никаких исключений – он хотел отмены незаконной директивы. Блэра просили совсем о другом.
На следующий день Мосли с Экклстоуном улетели в Херес на Гран-при Европы – последнюю гонку сезона. Ситуация в чемпионате вновь получалась интригующая: Шумахер всего на очко опережал пилота «Уильямса» Жака Вильнева. Если Вильнев не доберется до финиша, немец автоматически станет чемпионом. Фрэнк Уильямс опасался повторения истории 1994 года – тогда Шумахер врезался в Деймона Хилла. За острой борьбой двух пилотов наблюдало 320 миллионов телезрителей. На 48-м круге Вильнев стал обгонять Шумахера по внутренней траектории. Он уже прошел немца, но тот вдруг резким поворотом руля направил свой болид прямо в соперника. К удивлению Шумахера, после контакта с машиной Вильнева его «феррари» вылетела с трассы и увязла в гравии – канадец же, несмотря на полученные повреждения, сумел продолжить гонку и финишировал третьим, вслед за «макларенами». Стюарды объявили, что столкновение было непреднамеренным, однако Мосли считал иначе и вызвал Шумахера на официальные слушания.
6 ноября, за пять дней до «суда», Мосли с Экклстоуном ужинали в лондонском ресторане «Сан-Лоренцо».
– Шуми не за что наказывать. Он невиновен, – сказал Экклстоун, когда они по привычке стали обсуждать предстоящее разбирательство.
Он хорошо понимал, что фигура Шумахера масштабнее, чем вся «Формула-1», и что он приносит «королевским автогонкам» солидный доход. За клочок ткани на комбинезоне немецкой суперзвезды спонсоры выкладывали по полмиллиона. И дело не только в деньгах. Шумахер был «существом с другой планеты», обладал «уникальным чувством скорости». Экклстоун отдавал себе отчет: как гонщик немец превосходит даже Айртона Сенну, а при этом он еще хладнокровен и совершенно беспощаден. От дисквалификации или штрафа его всепоглощающая страсть к победе никуда не денется, а «Формуле-1» нужен Шумахер на трассе. Мосли согласился еще раз все взвесить.
Экклстоун пребывал в отличном расположении духа. ФИА только что устроила в Монако вечеринку, посвященную «полувековому юбилею его службы на благо автоспорта». С хвалебными речами выступили Лука Монтеземоло, многие гонщики и владельцы команд, принц Альбер и целый выводок президентов с премьер-министрами. Сияющий Экклстоун был особенно рад, что удалось полюбовно решить проблему с запретом табачной рекламы. Этот успех укрепил его позиции в глазах команд. 4 ноября Тесса Джоуэлл объявила: Великобритания потребует от ЕС сделать для «Формулы-1» исключение. Казалось, вопрос уже решен.
Два дня спустя журналист спросил на Даунинг-стрит Дэвида Хилла, официального представителя Блэра, правда ли, что Экклстоун пожертвовал лейбористам значительную сумму.
– Понятия не имею, – ответил пресс-секретарь премьера.
Через некоторое время Хилл уже всячески отрицал, что партия получала от Экклстоуна деньги и что это как-то связано со сделанным для «Формулы-1» исключением из директивы ЕС. Когда тот же вопрос задали Экклстоуну, он занервничал. «Не хотел я в это ввязываться», – проклинал он сам себя. По инициативе Экклстоуна юридическая фирма «Херберт Смит» из лондонского Сити распространила заявление, что «господин Экклстоун не делал пожертвований в пользу партии лейбористов…», а также пригрозила судом по обвинению в клевете за публикацию подобного рода утверждений. Мосли был в ужасе и объяснил Экклстоуну:
– Это большая ошибка. Надо было молчать.
Он понял, что нужно принимать срочные меры.
Пообедав с президентом ФИА в Челси, Уорд помчался на Даунинг-стрит к Пауэллу и Алистеру Кэмпбеллу, отвечавшему у Блэра за все контакты с прессой. Мосли передал, что официальным лицам лучше хранить молчание, «пока шум не уляжется». Вернувшись, Уорд сообщил:
– У них там полный кавардак. – Оба политика отказывались признать ошибку Хилла, который действовал по их указанию. – Они не желают меня слушать, – пожаловался он Мосли.
Уорд понял: желая защитить премьера, Пауэлл с Кэмпбеллом выставят Экклстоуна злодеем, а Блэра при необходимости убедят соврать.
– У тебя могут возникнуть проблемы, – сообщил Мосли Экклстоуну.
– Это никого не касается, – огрызнулся тот.
Он даже не подозревал, что финансирование политической партии вовсе не является личным делом каждого и подлежит общественному контролю.
Встревоженный Экклстоун облегченно вздохнул, когда Мосли нашел юридическую лазейку. По правилам, о пожертвованиях на сумму свыше 5 тысяч фунтов можно было не сообщать до официальной публикации финансового отчета партии на следующий год. Экклстоун позднее вспоминал: «Я сказал этим клоунам, что, даже если меня припрут к стенке и приставят к виску пулемет, я буду молчать о пожертвовании. А они в ответ: «Хорошо-хорошо. Мы тоже».
Уорд позвонил Пауэллу и снова потребовал, чтобы правительство не давало никаких комментариев по поводу пожертвования. В привычном Экклстоуну узком мирке дельцов-единомышленников такая круговая порука была не в новинку, но теперь ему пришлось играть на чужом поле. В его команде выступали Алистер Кэмпбелл, которого политические противники считали беспринципным головорезом, и премьер-министр, гордящийся тем, что он, «весь в белом», активно борется с коррупцией. Окружению премьера совсем не улыбалось скрывать пожертвование. Мало того, Блэр уже велел своему лорду-канцлеру Дерри Ирвайну искать выход, не считаясь с интересами Экклстоуна.
Глава судебной власти страны посчитал, что признавать правду было бы «нелепо». Вместо этого он рекомендовал провести отвлекающий маневр, а на Экклстоуна внимания не обращать. По совету Ирвайна Блэр с министром финансов Гордоном Брауном пошли на хитрость. Они велели генеральному секретарю партии Тому Сойеру написать лживое письмо главе комитета по стандартам публичной сферы сэру Патрику Нилу. В этом письме, посвященном новому своду правил партийного финансирования, упоминалось, что лейбористы, еще будучи в оппозиции, приняли пожертвование Экклстоуна и что «после выборов господин Экклстоун пожелал сделать второе пожертвование». Сойер выражал сомнение в приемлемости этого второго пожертвования. По его словам, лейбористы пока отказались принять деньги, опасаясь возможного конфликта интересов в вопросе табачной рекламы. Он спрашивал Нила, обоснована ли такая щепетильность.
Экклстоун так и не выяснил, знали ли Блэр с Сойером, что он ответил отказом на просьбу Леви продолжить финансирование партии, но сразу понял: письмо означает «полную катастрофу, поскольку явным образом ставит под сомнение и первое пожертвование».
Сойер отправил письмо 7 ноября. У Экклстоуна возникло ощущение полной неразберихи. Пораженный наивностью Блэра, он пожаловался Уорду: «Я имел дело с кучей политиков, и никогда ни с кем не было проблем. Вообще, я предпочитаю верить людям – тем более он же премьер-министр… Просто лейбористы ведут себя как детишки в песочнице, а тори – как матерые гангстеры. Уж они-то мигом нашли бы выход».
В тот же день Дэвид Хилл начал изворачиваться. Он знал, в чем дело, но позднее объяснил, что своими уловками пытался сбить с толку журналистов.
9 ноября «Санди телеграф» разразилась сенсационной статьей о пожертвовании Экклстоуна и его связи с брюссельскими экзерсисами правительства лейбористов. Никто еще не знал, сколько именно заплатил Экклстоун. Началась «угадайка», в которой фигурировали цифры от 100 тысяч до 1,5 миллиона фунтов. В статье этот платеж называли обычной взяткой, поскольку Экклстоун всегда голосовал за тори и, по уверениям руководства консерваторов, ранее оказывал им финансовую поддержку. Вся анонимность испарилась за одну ночь. Воскресным утром уже все газеты трубили, что Экклстоун заплатил за помощь лейбористов.
– Меня поймали на сговоре с правительством, – будничным тоном сообщил он Мосли. – Ничего не поделать, и вообще мне плевать. Меня это не волнует.
Поскольку об Экклстоуне по-прежнему ничего толком не знали, всюду упорно повторяли старые мифы: угрозы, тайны, манипуляции и пресловутый шредер в кабинете. Избегая публичности, он создал себе образ нечистого на руку бизнесмена, который не стесняется никаких средств в борьбе с конкурентами, а в супруги взял женщину на 28 лет моложе и на столько же сантиметров выше ростом. Пресса всей планеты обрушилась на Экклстоуна, выставляя его злодеем, который дал взятку правительству. В теленовостях «коррупцию» иллюстрировало фото Экклстоуна и Мосли на Даунинг-стрит. У зрителя складывалось впечатление, что перед ним исторический момент: руководство «Формулы-1» удаляется, всучив взятку. В действительности же фотография была сделана на благотворительном мероприятии.
К вечеру воскресенья все попрятались, а на следующее утро, 10 ноября, Гордон Браун появился в радиоэфире «Би-би-си». На вопрос о пожертвовании он крайне неубедительно запирался и заявил, что ничего не знает о деньгах Экклстоуна. Ситуация вышла из-под контроля.
Патрик Нил ответил на запрос Сойера почти мгновенно. В тот же день вечером он написал, что, как бы в действительности ни обстояло дело, сам факт обсуждения пожертвований Экклстоуна ставит под сомнение репутацию партии и противоречит правилам. Таким образом, следует не только отказаться от второго пожертвования, но и вернуть первое.
На Даунинг-стрит воцарилась паника. Этого никто не ожидал. Так называемые политтехнологи рекомендовали выдать какую-то часть информации и минимизировать ущерб. Хилл выступил перед журналистами и признал, что Экклстоун пожертвовал лейбористам «более 5 тысяч фунтов». Это противоречило заявлению юристов из «Херберт Смит» и сильно ударило по Экклстоуну. Тот почти одновременно тоже выступил с заявлением, которое набросали Уорд и Мосли. Глава «Формулы-1» признал сам факт пожертвования, но добавил: «В ответ я не ждал и не получал никакой поддержки ни от «новых лейбористов», ни от правительства». Вечером он посмотрел новости, а на следующее утро заглянул в газеты и «впал в ярость». Обоим заявлениям никто не поверил. Обман вышел наружу. Экклстоун жаловался, что лейбористам следовало соблюдать договоренность и молчать о пожертвовании.
Стихия влекла его по бурному морю, словно обломок затонувшего корабля. Правительство бросило своего союзника, и вся надежда была на Мосли.
– Чем они заняты? Выясни, что происходит, – велел Экклстоун, по привычке стараясь управлять событиями, а не реагировать на них.
Мосли снова отправил Уорда на Даунинг-стрит с просьбой публично поддержать Экклстоуна и защитить его от обвинений. К полудню ответа еще не было, а они с Мосли, по занятному совпадению, как раз вели в Колнбруке дисциплинарное слушание по поводу столкновения Шумахера с Вильневом в Хересе. До того Экклстоун никогда не проводил мысленных параллелей между повсеместным мошенничеством в «Формуле-1» и уродливой ложью обитателей Вестминстера, однако в этом случае разбирательству обычной аварии сопутствовали всевозможные интриги.
Накануне слушания Экклстоун встретился с Шумахером и боссом «Феррари» Жаном Тодтом в одной из лондонских гостиниц. За ужином они признались, что в «Феррари» прослушивали переговоры между руководством «Уильямса» и Вильневом. Кто-то из менеджеров сообщил канадцу, что его догоняет Мика Хаккинен на «макларене» и финна нужно пропустить. Вильневу сказали:
– Хаккинен нам очень помог. Не подводи меня, Жак. Мы это обсуждали.
Почти сразу Вильнев пропустил Хаккинена вперед и позволил тому выиграть гонку. Тодт сказал, что «Уильямс» и «Макларен» сговорились обеспечить нужный результат. Чтобы посильнее надавить на Мосли, расшифровку переговоров перед самым началом слушаний отправили в «Таймс». Как писала газета, руководство «Феррари» утверждало, будто бы Шумахер был вынужден устроить аварию, иначе заговорщики осуществили бы свой план. В ответ Фрэнк Уильямс и Деннис выразили «глубокую озабоченность» тем, что «Феррари» прослушивает чужие переговоры. По мнению одних наблюдателей, итальянцы просто хотели отвлечь внимание от выходки Шумахера, другие же усматривали здесь связь с борьбой, которую вели «Уильямс» и «Макларен» по поводу «Договора согласия». Экклстоун сказал Тодту, что записи ничего не изменят, и добавил:
– Я уже сказал Максу: Шуми не виноват. Думаю, он не станет спорить – Михаэлю нужно только правильно отвечать.
Шумахер кивнул. Он все понял.
Во время слушания немец постепенно отступал под натиском Мосли. Он признался:
– Да, я видел, что Жак меня обходит, и подумал: «Нужно его остановить».
Размышляя над окончательным вердиктом, Мосли изменил свою первоначальную точку зрения.
– Решение должно пойти на пользу автоспорту, – сказал он Экклстоуну. – Нет смысла дисквалифицировать или сильно штрафовать Шумахера. Зрителям это не понравится.
В итоге Мосли объявил: Шумахер совершил свой маневр «инстинктивно», и «в нем не было злого умысла. Это всего лишь грубая ошибка». Взамен дисквалификации он лишил Шумахера второго места по итогам чемпионата, отлично понимая, что жест этот – чисто символический, а также предписал ему в течение семи дней вести занятия по безопасности дорожного движения.
Собираясь покинуть здание вместе с Мосли, Экклстоун «случайно подслушал» чей-то разговор: оказывается, Алистер Кэмпбелл в беседе со специально приглашенными журналистами заявил, будто бы Экклстоун внес свое пожертвование, рассчитывая повлиять на политику лейбористов. «Блэр заговорил. Это просто свинство», – разозлился он.
На улице к нему сразу бросились журналисты и закричали, что Блэр подтвердил факт пожертвования.
– Если мистер Блэр сказал, значит, так оно и есть.
– Сколько денег вы внесли?
– Миллион фунтов.
Его признание произвело эффект разорвавшейся бомбы. На первых страницах газет красовались слова Экклстоуна, а на последних – новость об исключении Шумахера из итогового протокола за преднамеренное столкновение. В истории Британии имя Экклстоуна стало синонимом коррупционера. Остряки говорили «Берни» вместо «миллион фунтов», а в политических кругах здание на Даунинг-стрит десять окрестили «Бернис-инн» – «Забегаловкой Берни» – в честь популярной в 60-е и 70-е годы сети ресторанов. Министр внутренних дел Джек Стро пошел против линии партии и публично признал, что Блэру «было известно о втором предложении мистера Экклстоуна во время их встречи на Даунинг-стрит», после чего тут же исчез с экранов.
Чтобы подвести черту под этим кошмаром, Кэмпбелл организовал первое интервью Блэра после вступления в должность. Речь премьер-министра была тщательно отрепетирована. Всю вину он возложил на Экклстоуна. Блэр заявил: «Еще до того, как журналисты заинтересовались этой историей», лейбористы уведомили Экклстоуна, что, несмотря на его «серьезные намерения» пожертвовать еще миллион, «они не могут более принимать от него финансирование». По словам премьера, правительство обратилось к Нилу за консультацией по поводу первого пожертвования уже после этого, а теперь, разумеется, вернет Экклстоуну деньги. Желая окончательно склонить аудиторию на свою сторону в споре с продавцом подержанных автомобилей, Блэр закончил выступление словами: «Я-то все-таки человек честный». Ложь спасла премьера, но испортила репутацию Экклстоуна.
«Меня бросили на произвол судьбы», – жаловался он. Если раньше Экклстоуна не волновало, что о нем говорят, то теперь каждое слово стоило немалых денег. Обвинения в коррупции ставили эмиссию под угрозу.
«Они постоянно ищут грязь, – злился он на журналистов, – но люди все равно купят акции компании, которая приносит прибыль. Это главное».
Чтобы восстановить подпорченную репутацию, Мосли написал от его имени в «Таймс»: «Я финансировал кампанию лейбористов, поскольку считаю мистера Блэра человеком выдающихся личных качеств. С развязанными руками он сможет принести колоссальную пользу нашей стране». По словам Экклстоуна, он хотел обеспечить лейбористам свободу от профсоюзов «без всяких дополнительных условий». Он напоминал также, что в прошлом году заплатил 27 миллионов фунтов в качестве налогов «за право жить в Англии, а не в каком-нибудь «налоговом оазисе». Экклстоун настаивал: как налогоплательщик он должен «иметь равные со всеми права» и жертвовать деньги «любой партии по своему усмотрению. Любые ограничения станут возмутительным и абсурдным нарушением моей свободы – словно я что-то нарушил». В интервью «Таймс» Экклстоун пояснил, что нынешний премьер, как и он сам, придерживается «антиевропейских» убеждений, а пожертвование он внес, разозлившись на оскорбительную для Блэра рекламную кампанию тори с «взглядом дьявола»[19].
В другом случае он высказался яснее, ведь под сомнение ставилась его честность: «Я просто хочу сохранить репутацию прямого и откровенного парня, который никогда никого не обманет – я ведь не обманывал! Для меня репутация дороже денег. Пусть меня запомнят человеком, чье рукопожатие – лучшая гарантия». В свое время один из Ротшильдов с усмешкой вспоминал, как в лондонском Сити была в ходу присказка «и мое слово тому залог», на что сам он неизменно отвечал: «Я все же предпочел бы залог». Доверять политикам – невероятная наивность…
Экклстоун ждал, что его объяснения примут за чистую монету. Он совершенно не представлял себе всю циничность электората. К тому же мало кто поверил его заявлению: «Притворяться добреньким, чтобы чего-то добиться, – это не для меня… Я нацелен на результат. Мне нравится честно вести бизнес, и неважно, что обо мне думают… У меня достаточно денег – продаваться незачем… Я всегда поступал честно. Я простой парень, который занят своим делом и никогда никого не обманывал».
Для успеха эмиссии очень важно было сохранить честное имя. Дела же шли хорошо, как никогда. Кристиан Фогт только что заключил с французской телекомпанией «Канал-плюс» десятилетний контракт на 500 миллионов долларов.
Надежды исправить положение письмом в «Таймс» похоронил Рон Деннис: «Я не верю, что такой скряга, как Берни, у которого каждый пенни на счету, просто выложит миллион из собственного кармана». По его мнению, вся эта история показала: Экклстоун, как в «Звездных войнах», «перешел на темную сторону». В тот же день они встретились, чтобы обсудить все разногласия.
«С Берни всегда все понятно, – говорил ранее Деннис. – Ради прибыли он ни перед чем не остановится. Он просыпается утром в хорошем настроении, только если знает, что я просыпаюсь в плохом, ведь он снова меня обманул».
Про эмиссию можно было пока забыть, но Экклстоун не желал сдаваться и повторил свое предложение: 10 % акций – командам и 10 % – ФИА. «Берни ничего не дает просто так. С ним всегда нужно биться», – напомнил себе Деннис и отказался. Неприятности Экклстоуна доставляли ему удовольствие. Если проблем станет больше, то больше станет и его доля акций – ну, или эмиссия просто сорвется.
Так и не договорившись с Деннисом, Экклстоун обнаружил в голосовой почте целое море сообщений – в том числе отчаянные призывы Славицы позвонить ей в Хорватию. Жена была в страшном расстройстве: одна из местных газет опубликовала подробный отчет о ее бурной юности, снабдив его пикантными фотографиями. Журналист Момир Благоевич – в прошлом фотограф и любовник Славицы – рассказывал, что она была проституткой, а спецслужбы наняли ее и подсунули Экклстоуну. Сам Берни поверил истовым клятвам жены и счел публикацию лживой и оскорбительной. Он знал, что Славица когда-то позировала обнаженной, и лишь твердил свое: «Мне неважно, кем человек был. Важно, кто он сейчас».
Экклстоун связывал и шантаж со стороны Благоевича, и упрямство Денниса с громкой историей про миллион фунтов.
– Я искренне жалею, что лейбористы не взяли у меня миллион, – сказал он в интервью «Санди миррор». – Теперь они его вернули, и каждый псих требует свою долю.
Страсти улеглись, и Экклстоун понял: Блэр – куда более ловкий делец, чем он сам, а Вестминстер гораздо круче Уоррен-стрит. «Я играл на деньги, а Блэр – на фишки, – признался он самому себе. – Блэр сплутовал, потом они сами выпутались, а меня решили похоронить». По зрелом размышлении, если кого и можно было винить, то Мосли – а он переживал еще сильнее Экклстоуна. Все надежды на поддержку лейбористов лопнули как мыльный пузырь. Экклстоун расстроился: «Я хотел помочь Максу, а вышло только хуже».
Они сошлись на том, что политикам доверять нельзя. Экклстоун не нарушал закон, не делал ничего плохого, а они постоянно врали и никогда не держали слова. Он не пожелал пойти к сэру Патрику Нилу и рассказать, чего рассчитывал добиться, жертвуя миллион. Сам он объяснял свой отказ так: «Если придешь – потом не отвяжешься».
Однако пыль так до конца и не осела. В прессе и среди политиков слова «Экклстоун» и «Формула-1» отныне ассоциировались с подкупом. К ужасу Славицы, один из учеников школы, где занимались их дочери, выступил на занятии с докладом о попытке Экклстоуна дать взятку лейбористам.
– Этот Блэр просто мерзавец, – сказала она.
Экклстоуну прислали чек на миллион фунтов, и он не предъявлял его к оплате до последнего дня. Из-за попыток запретить рекламу табака ему еще пять лет пришлось то отменять гонки, то угрожать их отменой.
Прослышав о проблемах Экклстоуна в Лондоне, оживились и брюссельские бюрократы. Тщательно изучив документы, юристы ван Мирта постановили: сложная система контрактов обеспечивает Экклстоуну полный контроль над автоспортом и исключает всякую конкуренцию. Ван Мирт направил Экклстоуну официальное уведомление, что компания «Формула-уан холдингс» «злоупотребляет преимуществами своего положения в интересах «Формулы-1». В ее контрактах с автодромами имелись пункты, ограничивающие проведение других гонок и телетрансляции любых мероприятий, кроме «Формулы-1». При полном отсутствии прозрачности все это выглядело подозрительно, а «Договор согласия» лишь усугублял ситуацию и был признан «серьезно препятствующим конкуренции».
Сильнее же всего бюрократа из Евросоюза возмутил «непомерный» пятнадцатилетний контракт с ФИА. По правилам ЕС любое соглашение сроком действия более пяти лет являлось «серьезным нарушением антимонопольного законодательства» – за это полагался штраф. Ван Мирт заключил, что «Формула-уан холдингс» не имеет права выпускать акции и вообще не может продолжать свою деятельность без внесения существенных корректировок.
В поисках объяснения предвзятости ван Мирта Экклстоун вдруг вспомнил про стычку по поводу Гран-при Бельгии в Спа-Франкоршам. 1 декабря 1997 года правительство Бельгии, в котором большинство составляли фламандские социалисты, запретило рекламу табака на гонках «Формулы-1». В ответ Экклстоун исключил из календаря 1998 года гонку на автодроме во франкоязычной части Бельгии. Он заявил, что решение будет пересмотрено только после отмены запрета. Не желая потерять 27 миллионов долларов дохода, власти этого франкоязычного региона обратились с просьбой снять запрет, но фламандец ван Мирт отказался. Наплевав на конфиденциальность, он раскритиковал «Формулу-1» в «Уолл-стрит джорнал» и обнародовал личную переписку с Мосли и Экклстоуном. Столь явная предвзятость комиссара подрывала авторитет Евросоюза. Мосли был только рад ввязаться в драку и направил в Европейский суд жалобу с требованием извиниться и компенсировать издержки. Присланное ван Миртом уведомление, по мнению президента ФИА, «изобиловало фактическими ошибками».
Экклстоун понимал: урегулирование этого вопроса может занять долгие годы. Чтобы ускорить процесс, они с Мосли привели довод, который когда-то убедил Тони Блэра. Мосли пригрозил, что если Европейская комиссия попытается диктовать им условия, то «Формулы-1» в Европе больше не будет. В подтверждение он приводил простую арифметику: лишь пятнадцать из 113 стран – членов ФИА входили в Евросоюз; его граждане составляли только одну пятую всей телевизионной аудитории гонок. По мнению Мосли, Европа потеряет от переезда «Формулы-1» гораздо больше, чем организаторы.
Экклстоун публично поддерживал своего соратника, но в глубине души опасался издержек и противодействия команд. Мало кто верил в его способность организовать гонки в Южной Корее, Малайзии и Китае. Как заявил газетам какой-то компетентный источник, «финансовый кризис положил конец «азиатской мечте». Он же предсказывал, что «влияние Экклстоуна уже никогда не будет таким, как прежде».
Рон Деннис исходил ядом. В 1998 году он сумел продать «Мерседесу» 40 % акций «Макларена» за 200 миллионов долларов и теперь не сомневался, что заработает куда больше, как только ван Мирт заставит Экклстоуна с Мосли ослабить хватку.
Даже не привыкший отступать Экклстоун понял: пришло время компромиссов. Поскольку эмиссия все равно не состоится, он вполне мог пообещать командам 10 % акций – по 1 % каждой, – да еще и сдобрить свое предложение половиной доходов от телеправ. В мае 1998 года в Монако десять из одиннадцати владельцев команд наконец-то подписали «Договор согласия», однако Экклстоун хотел продлить срок его действия до десяти лет, что бы там ни утверждала Европейская комиссия. Последний, тридцать шестой, вариант договора не подписал пока только он сам.
Справиться с ван Миртом было сложнее. Начать предстояло с жалобы Айзеле.
– Бывают люди, которых невозможно переубедить, – сказал Экклстоун. – Придется с ним договариваться.
В июле 1997 года посредник организовал встречу Айзеле и Экклстоуна в Германии. Экклстоун пообещал, что если Айзеле отзовет свою жалобу, то они могут вместе делать телевизионную программу обо всех видах автоспорта, кроме «Формулы-1». Немец отказался.
– Думаешь, тебе по силам меня одолеть? – спросил Экклстоун.
Тот кивнул.
Через месяц они встретились снова – теперь в принадлежащем Экклстоуну отеле в Гштаде. На этот раз договорились, что Айзеле отзовет жалобу за 5 миллионов долларов.
Экклстоун выставил ряд условий. Он хотел гарантий, что не потратит деньги понапрасну, и решил выплачивать их частями. Полмиллиона предполагалось перевести сразу, а остальную сумму – двумя платежами: первый – когда жалоба будет отозвана, а второй – после эмиссии акций. Кроме того, Экклстоун требовал сообщить, кто платил адвокатам. Айзеле отказался назвать своих сообщников, а остальные условия принял и написал номер счета, на который нужно перевести деньги. Экклстоун отметил, что счет в швейцарском банке и на частное лицо. «Выбрал бы лучше врага себе по зубам», – бросил он в беседе со своим адвокатом. Айзеле получил первый платеж и угодил, по мнению Экклстоуна, в крайне щекотливое положение.
К этому моменту все уже поняли, насколько шатки позиции Экклстоуна. Патрик Петер, занимавшийся различными автоспортивными проектами во Франции, хотел получить телевизионные права на гонки «Гран-туризмо» и подал в брюссельский суд жалобу, что его не пускают на европейские автодромы. В частном порядке он предлагал Экклстоуну возместить ущерб, переведя 14 миллионов фунтов на счет одной панамской корпорации.
Объявился и еще один стервятник из Европейской комиссии. Греческий чиновник Панайотис (он же Панос) Адамопулос причислял себя к «гвардии ван Мирта». Он предупредил Мосли:
– Вы и не представляете, с кем связались.
Адамопулос обещал поспособствовать решению проблем, если его пригласят на Гран-при Монако. Мосли согласился, но грек хотел привезти еще и всю свою семью. В итоге Мосли обеспечил ему полный пакет услуг и билеты на четверых общей стоимостью 16 тысяч долларов, но он и предположить не мог, что Адамопулос уедет, не оплатив ни единого счета. «Такие люди легко продаются», – заметил Экклстоун и оказался прав: в 2006 году чиновник получил в Греции срок по обвинению в шантаже.
Сомневался он и в честности ван Мирта – тот принял участие в съемках программы «Панорама» на «Би-би-си», где обвинял Экклстоуна в финансовых махинациях и попытке подкупа лейбористов. Мосли хотел подать на «Би-би-си» в суд, но его товарищ возразил:
– Незачем.
Критика его больше не волновала. Экклстоун думал, как обойтись без акционирования.
Решение предложил Карл Эссиг из банка «Морган Стэнли»: вместо акций можно выпустить облигации. «Формула-уан груп» продаст банкам облигации на 2 миллиарда долларов, и Экклстоун получит свои деньги, а потом «Формула-уан администрейшн» погасит облигации из поступлений. Основной трудностью было убедить потенциальных инвесторов в надежности «Формулы-1». Впрочем, по всем мыслимым показателям предприятие смотрелось здоровее некуда. По отчетам за 1998 год компании принесли Экклстоуну 122 миллиона фунтов прибыли при обороте в 244 миллиона. Трансляции собирали почти 5 миллиардов просмотров в 131 стране – этим и объяснялись колоссальные доходы. Долгосрочные телевизионные контракты гарантировали стабильную прибыль в будущем. Была, правда, одна тонкость: Эссиг предлагал Экклстоуну погасить облигации за счет эмиссии – для банков это означало серьезные риски. По словам Кристиана Парслоу, «Саломон бразерс» – крупнейший мировой игрок на рынке облигаций – на такое не пойдет.
– Есть серьезные проблемы с табаком и ЕС, – говорил он, умалчивая о непреодолимом препятствии: Парслоу и кое-кто из владельцев команд на дух друг друга не переносили.
Желая переубедить инвесторов, Экклстоун обратился за помощью к Мосли. Тот пребывал в нерешительности. Он хотел помочь Экклстоуну, но при этом опасался, что «экономический потенциал автогонок почти исчерпан». В «Формуле-1» разбогатели все, даже Эдди Джордан. На матче «Ковентри» ирландец познакомился в VIP-ложе с директором инвестиционного фонда «Уорберг-Пинкас» и убедил того вложить деньги в свою умирающую команду.
– Этот банкир вообще ничего не соображает, – заявил Джордан, получив от него 40 миллионов фунтов.
Еще громче он смеялся, когда сумел выкупить у банка эти 40 % акций за мизерную сумму, потом перепродал команду уже другому банку. Впрочем, в мае 2001 года ему стало не до смеха. Джордан затеял тяжбу против компании «Водафон», которая якобы нарушила условия трехлетнего спонсорского контракта на сумму 150 миллионов долларов. Однако судья Лэнгли постановил: «Из документов очевидным образом следует, что показания [мистера Джордана] не заслуживают доверия», а про поданные Джорданом в суд письменные заявления сказал: «Они не соответствуют истине, о чем было известно мистеру Джордану».
Мосли злило, что, несмотря на финансовую состоятельность, команды постоянно ссорятся. Сильнее всех его бесил Рон Деннис – Мосли считал его самодовольным хапугой, который раз в полгода нанимал людей перемывать гравий на дорожке у своего дома. Идея Денниса, будто «Формулой-1» должны управлять команды, казалась президенту ФИА абсурдной. Тем не менее, желая помочь Экклстоуну, он пригласил главу «Макларена» поужинать в «Пуассонри» – известный рыбный ресторан в южном Кенсингтоне. Деннис приглашение принял, хотя и считал Мосли человеком исключительно умным, но при этом слишком изнеженным и ненадежным.
Желая польстить собеседнику, Мосли рассыпался в похвалах спортивным успехам «Макларена».
– Тебе не стоит волноваться, – говорил он. – Ты богат и женат на красавице. Нам незачем постоянно ссориться.
Эти проповеди только раздражали Денниса. «Они постоянно талдычили, что мне повезло, что у меня все есть. Я ведь заработал это непосильным трудом. И еще я старался на благо всех команд».
Мосли продолжал увещевать, а Деннис припомнил, как они с Экклстоуном высмеивали и унижали его в прошлом. «Я не понимал мотивов Мосли. Он возглавлял ФИА и в то же время угрожал увезти «Формулу-1» из Европы. По-видимому, Мосли сговорился с Экклстоуном».
Деннис хотел, чтобы команды управляли «Формулой-1» или хотя бы получали значительную долю доходов. На меньшее он был не согласен. Поначалу глава «Макларена» отвечал коротко, словно важничал. В конце концов президент ФИА все понял. «Это я не дал Берни провернуть эмиссию», – хвастался Деннис, довольный, что не позволил Экклстоуну сорвать огромный куш. Мосли же никогда не забывал едкую фразу Экклстоуна: «Как только я уступлю командам один процент бизнеса, они возмутятся: почему у кого-то осталось еще девяносто девять?»
Ужин закончился на минорной ноте. По мнению Мосли, его собеседнику стоило бы обратиться к психиатру. Он не осуждал Денниса, а Экклстоуну сказал: «Мне его жаль»
Сам Деннис тоже не был в восторге от президента ФИА. Тем не менее Мосли с Экклстоуном убедили главу «Макларена», что планы по акционированию все еще в силе и свою долю он получит. От Денниса требовалось только поддержать предложенный «Морган Стэнли» выпуск облигаций.
16 ноября 1998 года Экклстоун в сопровождении Денниса, Луки Монтеземоло и Марко Пиччинини явился на первую презентацию, организованную Эссигом в Лондоне. Деннис согласился прийти, поскольку «Берни заверил меня: выпуск облигаций пойдет на пользу командам».
Сам Экклстоун утверждал: «Я попросил помощи у Денниса, и он выступил куда лучше меня». Монтеземоло приехал, «так как Берни обещал поделиться со всеми». Все четверо клялись, что тесно сотрудничают на благо их взаимовыгодного предприятия. Эссиг надеялся таким образом развеять «необоснованные и недостоверные слухи».
Сложнее всего обстояло дело с претензиями ван Мирта. Как правило, Европейская комиссия старалась решать такие вопросы путем переговоров, и Экклстоун распространил на презентации заявление, адресованное банкирам из Сити. В нем утверждалось, что «все отмеченные Комиссией недостатки либо уже устранены, либо могут быть легко устранены в будущем». Фактически он повторил опубликованные в «Файненшиал таймс» уверения Стивена Маллинса, будто бы «осталось исправить лишь пару мелочей».
Ван Мирту заявление Экклстоуна не понравилось. Комиссар ЕС жаждал полномасштабной битвы и с готовностью объявил журналистам, что Экклстоун ошибается. «Нарушения не устранены», – утверждал он, понимая: теперь Лондонская биржа не допустит выпуска облигаций.
На той же неделе, когда нью-йоркский хедж-фонд «Лонг терм кэпитал менеджмент» понес рекордные убытки в 1,6 миллиарда долларов, рейтинговые агентства зажгли красный свет облигациям «Формулы-1». Экклстоуну о вердикте Сити сообщила прямо у него в кабинете симпатичная американка Робин Сондерс из принадлежащего правительству Германии «Вестдойче ландесбанк» – Эссиг обращался к немцам с предложением купить облигации.
– Сделка не состоится, – объявила Сондерс.
Деловая репутация Экклстоуна была поставлена под сомнение. Его консультанты, которых много критиковали за бестолковое ведение дел, так и не сумели убедить инвесторов из Сити, что «Формула-1» – надежное предприятие и стоит 2 миллиарда долларов. Через пару дней отдел продаж «Морган Стэнли» объявил: «Поднялся большой шум. Слишком рискованно». Эссиг признал свое поражение.
Экклстоун был в замешательстве. Банкиры постоянно нарушали обещания. Он объяснял:
– Они занимаются разными компаниями, но не понимают сути их бизнеса. Самое странное, что они сначала хотят разобраться, как бизнес работает, чем он живет, а потом требуют все поменять.
Рон Уокер предложил Экклстоуну поговорить с Брайаном Пауэрсом – главой австралийской медиакорпорации «Джон Ферфакс» и директором инвестиционного фонда «Хеллман и Фридман», штаб-квартира которого находилась в Сан-Франциско.
– Пауэрса прозвали «стервятником», – сказал Уокер, чтобы Экклстоун понял, с каким серьезным человеком предстоит иметь дело.
Как выяснилось, Пауэрс прекрасно понимает всю привлекательность «Формулы-1». У этого несложного бизнеса были понятные источники дохода: автодромы, Макнелли с его «Оллспортом», спонсоры и телевидение, а также ежегодные поступления в 400 миллионов долларов. Сложность заключалась в том, что только Экклстоун умел гасить конфликты между сумасбродными боссами команд.
– Какой инвестор тебе нужен? – спросил у него Пауэрс в начале 1999 года.
– Слепой, глухой и тупой, – ответил Экклстоун.
– А если из трех этих качеств у него будет только два? – уточнил немного смущенный Пауэрс.
– С таким можно иметь дело.
Они встречались в общей сложности восемь раз. Экклстоун продемонстрировал, что превосходно разбирается в мельчайших деталях, но у него нет ни бюджета, ни вменяемого прогноза доходности. Речь зашла о цене, и после долгого «выкручивания рук» Пауэрс объявил: 1,4 миллиарда, которые просит Экклстоун, «это слишком много, тем более еще идет разбирательство с ЕС».
Пришлось возвращаться к банкирам. Экклстоуна утешало одно: «Морган Стэнли» уже никуда не денется, поскольку, ввязываясь в историю с облигациями, он получил с банка письменное обязательство отыскать 2 миллиарда долларов. Выхода не было. «Морган Стэнли» нуждался в спасителе, и тут на помощь пришла Робин Сондерс. Экклстоун наконец-то нашел банкира, который поверил в его предприятие.
– Мы сможем избавиться от «Морган Стэнли»? – спросил он.
– Нет, – ответила Сондерс. – Они работали целый год, и незачем все переделывать.
Экклстоун строго-настрого запретил выносить из здания на Принсес-Гейт любые документы (в те времена это было весьма необычно), что добавляло работникам банка головной боли.
Копаясь в отчетности «Формула-уан администрейшн», Сондерс отметила, что ФОА за год получила от автодромов 150 миллионов долларов, а с продажи телетрансляций в 1997 году – 219 миллионов. Недавно Мосли опубликовал цифры за 1996 год. Как выяснилось, «Формулу-1» посмотрело в общей сложности 40,99 миллиарда зрителей из 202 стран – больше, чем футбол и Олимпийские игры. В 1999 году ФОА заработает 241 миллион долларов, к 2004 году планирует выручить еще 1,5 миллиарда. Больше половины всех этих денег шло лично Экклстоуну. В дальнейшем, в период с 2005 по 2010 год, общая выручка компании составит около 2,3 миллиарда долларов.
По мнению Сондерс, первый транш должен пройти без проблем. Главную трудность представлял сам Экклстоун. Ни один инвестор в Сити не поверит, что этот человек зарабатывает такую кучу денег, и тут нет никаких подводных камней. Ей предстояло просмотреть контракты Экклстоуна с телекомпаниями, автодромами, спонсорами и командами. Каждый контракт нужно было проверить и убедиться, что права действительно принадлежат Экклстоуну, а не ФИА, и это должным образом задокументировано. В случае сомнений требовалось подтверждение за подписью Мосли.
– Макс нам очень помог, – сказала она Экклстоуну.
Чтобы обеспечить поддержку банков из Сити и снизить собственные риски, Сондерс уменьшила общий объем займа до 1,4 миллиарда долларов и гарантировала держателям облигаций, что «Вестдойче ландесбанк» и «Морган Стэнли» их погасят. Экклстоун согласился выплатить банкам 400 миллионов сразу, а оставшийся миллиард (плюс 8 % за пользование кредитом) – до ноября 2010 года. Высокая ставка стимулировала Экклстоуна быстрее рассчитаться с кредиторами.
Перед выпуском облигаций компания «Формула-уан администрейшн» была переименована в «Формула-уан менеджмент» (ФОМ). 28 мая 1999 года представители банков скрепили сделку своими подписями и отправились в ресторан ее отмечать – но без Экклстоуна. Пока готовили сделку, он постоянно торопил Сондерс, но в конце все же воздал ей должное: «Она всех подгоняла пинками и добилась результата». Мало того, благодаря ей бывший спекулянт с Уоррен-стрит обрел финансовую респектабельность. Для Экклстоуна это был прорыв.
На следующее утро Экклстоун позвонил Сондерс и сказал:
– Я дряной мальчишка.
– Что случилось?
– Ложусь на тройное коронарное шунтирование.
– Когда?
– Сегодня.
– Я сейчас выброшусь из окна! – воскликнула Сондерс.
Позднее она призналась: «Это был самый жуткий день в моей жизни».
Скрупулезно изучив финансовые обстоятельства, она полагала, что здоровье шестидесятидевятилетнего главы предприятия было исследовано в рамках программы по страхованию ключевых лиц. Если он не переживет операцию, кому-то придется за это ответить.
По странному совпадению тем же утром Экклстоуну впервые за несколько месяцев позвонила Туана Тан.
– В чем дело? – В голосе все еще любимого мужчины ей послышался страх.
Он объяснил ситуацию и сказал, что очень боится умереть в тот самый миг, когда по-настоящему разбогател.
– Я буду молиться за тебя, – пообещала Туана.
После обеда Сондерс сообщили: операция прошла успешно, однако об открывшемся ночью у Экклстоуна внутреннем кровотечении она так и не узнала. Три недели спустя он уже заявлял:
– Я прекращу работать, когда меня опустят в могилу – а это еще нескоро.
Пока Экклстоун приходил в себя после операции, 30 июня 1999 года ван Мирт неожиданно вынес решение: «Мы обнаружили признаки серьезных нарушений антимонопольного законодательства ЕС, которые могут повлечь за собой крупные штрафы». ФИА и Экклстоун обвинялись в установлении монополии и устранении конкурентов с целью получения сверхприбылей. ФИА, по словам ван Мирта, «злоупотребляет своей властью» в интересах Экклстоуна и не должна более передавать ему права на телетрансляции каких-либо автоспортивных мероприятий. Мало того, ван Мирт объявил ничтожным соглашение с ФИА, по которому Экклстоун получил все права. У инвесторов, доверивших Берни почти 1,5 миллиарда долларов, появился серьезный повод для беспокойства: «пара мелочей» грозила обернуться полным крахом «Формулы-1».
Экклстоун мог утешаться лишь язвительными репликами Мосли, что «абсолютно некорректное» решение комиссии «изобилует ошибками и ложными допущениями». Мосли был в своей стихии. Он всегда охотно ввязывался в драку, а в этот раз позиция комиссара по вопросам конкуренции казалась ему уязвимой. Вскоре пришел и первый успех: ван Мирт извинился за публикацию конфиденциальных документов в «Уолл-стрит джорнал».
Экклстоун сильнее, чем когда-либо, хотел получить деньги до окончания финансового года и предложил Сондерс:
– Хочешь купить половину «Формулы-1»?
– Нет. Но я знаю, кто хочет.
Она представила ему лондонского бизнесмена по имени Роберт Ченгиз. Экклстоун запросил очень высокую цену. Он считал, что «Формула-1» стоит 3,5 миллиарда долларов, и хотел получить за 50 % акций 1,1 миллиарда плюс обязательство выплатить 1,4 миллиарда по облигациям. Ченгиз отказался, и тогда Сондерс нашла другого кандидата – Скотта Ланфере из инвестиционной компании «Морган Гренфелл прайват эквити».
Ланфере обожал «Формулу-1». Он уже встречался с Экклстоуном, когда подумывал вложить деньги в команду Тома Уокиншоу.
– Он согласится на все, если будет знать, что выйдет сухим из воды, – сказал тогда Экклстоун про увлеченного своим делом Уокиншоу. – С Томом одна проблема: он жульничает и при этом всегда попадается.
Надо отметить, что банкиров Берни уважал куда меньше.
Доверившись Экклстоуну, Ланфере в октябре 1999 года приобрел долю в 12,5 % за 325 миллионов долларов (то есть 275 миллионов фунтов) с правом выкупить оставшиеся 37,5 % за 975 миллионов долларов до 1 февраля 2000 года. Таким образом, выходило, что «Формула-1» стоит 2,6 миллиарда долларов.
Хотя Ланфере обсуждал условия сделки с Экклстоуном, формально он приобрел долю у Стивена Маллинса. Рассчитывая раздобыть деньги на покупку оставшейся доли, он собрал в выходные на Мюстике[20] нескольких потенциальных партнеров. Среди его гостей были Бронфманы – их компания занималась в Америке продажей алкогольных напитков; немецкий телевизионный магнат Лео Кирш; Мансур Оджей – совладелец швейцарской часовой компании «ТАГ Хойер», которой принадлежала часть акций «Макларена»; а также директор американского банка «Леман бразерс» и дизайнер Томми Хильфигер. Все они, по мнению Ланфере, были «богатые, сумасбродные и хотели бы войти в дело, не дав Берни обвести себя вокруг пальца». Прежде чем отправиться на Карибы, Ланфере потребовал у Экклстоуна и представляющего интересы трастовых компаний Маллинса дополнительные документы «для юристов». Экклстоун, как обычно, стал этому противиться. Он не любил раскрывать собственные секреты – особенно когда речь шла о контрактах и «Договоре согласия». Его раздражали просьбы банкира, в частности его требование предоставить письмо-подтверждение, что направленные Экклстоуном ван Мирту документы соответствуют действительности.
– Мальчишка! Да ты не понимаешь, с кем связался, – заявил он Ланфере, который в этот момент стоял у входа в найтсбриджский магазин «Харви Николз» и говорил с ним по мобильному телефону.
– Зато я знаю, что ты связался со мной! – проорал в ответ Ланфере.
В конце концов Экклстоун согласился предоставить часть информации, и Ланфере улетел, как он сам говорил, «окунуться в роскошную атмосферу Мюстика» и «заманить» инвесторов, «подсунув им совсем не то, за чем они пришли». Ланфере намеревался продать им долю в 37,5 %, сохранив при этом власть над «Формулой-1» за собой, однако он вернулся в Лондон с пустыми руками.
Экклстоун начал сомневаться в здравомыслии Ланфере. Купив долю в «Формуле-1», «Морган Гренфелл» заплатил 40 миллионов фунтов за 25 % акций «Эрроуза» – команды, которой владел Том Уокиншоу на пару с таинственным нигерийским «принцем». Дела «Эрроуза» вдруг пошли совсем плохо: «принц» так и не объявился, а все деньги Уокиншоу перевел в свою фирму на Виргинских островах. Впоследствии Уокиншоу предстал перед судом по иску «Морган Гренфелл», и судья Лайтман охарактеризовал его как «законченного мошенника». Экклстоун спокойно относился к таким аферам, пока они не затрагивали его лично, и даже внес за Уокиншоу 3,2 миллиона фунтов залога (правда, забрав ценные бумаги в качестве обеспечения). Но людей он судил по их деловой хватке, и тут Ланфере проявил себя не с лучшей стороны.
Опасаясь, что не сумеет продать 37,5 % до конца финансового года, Экклстоун посоветовал Ланфере договориться с сорокасемилетним Томасом Хаффой – основателем быстро растущей немецкой медиакомпании EM.TV, тесно связанной с Лео Киршем.
– Только помни: предложение в силе до пяти часов вечера 9 февраля 2000 года по женевскому времени.
С юридической точки зрения Ланфере вел все переговоры с Маллинсом, представляющим трастовые компании. Тот разочаровался в Ланфере с самого начала, еще когда «Морган Гренфелл» купила всего 12,5 % акций. Маллинс «огорчился» и, чтобы защитить свои интересы, включил в договор с банком пункт, по которому трастовые компании получали право выпустить дополнительные акции и продать их другому инвестору, если оставшаяся доля не будет выкуплена в срок. Вряд ли Ланфере и его консультанты до конца понимали, что это означает на практике.
Назначенный день приближался, а с Хаффой все никак не удавалось договориться. Впрочем, Ланфере не сомневался, что срок будет продлен. В принципе Экклстоун готов был вести дела с кем угодно, но когда до критической даты осталось уже совсем немного времени, он воскликнул: «Этот Ланфере с ума сошел. Он просто идиот». Банкир, конечно же, обижался на упреки, обвиняя во всех трудностях самого Экклстоуна. Из-за срока он не переживал, полагая, как и Хаффа, что продавец согласится еще подождать.
Впрочем, как заметила Робин Сондерс, «Берни всегда держит слово».
Втайне от Ланфере Маллинс предложил выпущенные согласно договору акции Брайану Пауэрсу. Ранним утром 9 февраля, в тот самый день, когда истекало предложение, сделанное Ланфере, Экклстоун позвонил Пауэрсу. Он со смешком сообщил, что Ланфере с Хаффой сидят у него в кабинете и обсуждают окончательные условия сделки.
– Выйдите, – распорядился Экклстоун, а когда дверь закрылась, сказал Пауэрсу: – Если они не успеют, акции твои – за 712 миллионов долларов.
Предложенная Ланфере сумма была больше, поскольку Экклстоун не стал брать причитающуюся с Пауэрса долю на погашение облигаций. Когда часы показали одну минуту шестого, Ланфере с Хаффой все еще пререкались. Экклстоун позвонил Пауэрсу:
– У меня плохая новость. Теперь мы партнеры.
Они стали обсуждать условия, как вдруг в кабинет вошел Ланфере и сообщил, что договорился с Хаффой.
– Поздно, – заявил Экклстоун, который уже заключил сделку с Пауэрсом, хотя и терял на ней 263 миллиона долларов.
Ланфере был в ужасе. Он считал, что, скрывая истинного владельца при помощи трастовых компаний, Экклстоун повел себя «неэтично».
– Вы же понимаете, что так нельзя, – сказал он Маллинсу, однако обвинениями ничего не добьешься.
Куда поразительнее оказались условия, которых добился Пауэрс. Его фонд платил всего 400 миллионов долларов, а остальное брал в долг у трастовых компаний семьи Экклстоунов. Получалось, что общая стоимость «Формулы-1» – 1,7 миллиарда долларов, а 50 % акций все еще принадлежат Экклстоуну. Сделка пришлась очень кстати. Несмотря на все трудности, Экклстоун получил около 2 миллиардов долларов. Теперь он мог гордо смотреть в глаза этим хлыщам из Сити, которые высмеивали его, а сами вбухивали деньги в подозрительные «доткомы» бестолковых ничтожеств; а заодно и их братьям-близнецам из калифорнийской компании, которые успели зарегистрировать доменное имя formula1.com прежде, чем он понял, как работает Интернет. Доказать свою правоту в суде он не смог, и веб-сайт пришлось выкупать за 10 миллионов долларов. Многие считали, что Экклстоун просто извлекает из проектов деньги, а потом их бросает. Сам он возражал: «Деньги меня не волнуют. Они лишь средство, а не цель, хотя мой успех можно измерить деньгами».
Брайану Пауэрсу хотелось большего. Он решил купить «Олл-спорт». Патрик Макнелли был на охоте с конезаводчиком Гаем Сэнгстером, и мобильный телефон зазвонил в тот самый момент, когда стайка куропаток направилась в его сторону. Птицы, целые и невредимые, пролетели над головой, а голос в трубке сказал:
– Я сделаю вас очень богатым…
Через три дня Лука Монтеземоло упомянул, что многие команды будут недовольны, если Экклстоун продаст активы и уйдет из «Формулы-1». Пауэрс встревожился и оставил мысль о дальнейших инвестициях.
Впоследствии Экклстоун сожалел о продаже акций. Сделка с Пауэрсом была невыгодной, но других вариантов не оставалось. В случае его смерти стоимость компании тут же рухнет, что нанесет сокрушительный удар по его доверенным лицам. Сам он объяснял это так:
– Представьте: я умру, а Славица выйдет замуж за молодого здорового парня, который даст ей все то, что мне уже не под силу… Придет он и спросит: «Дорогая, а что с “Формулой-1”? Ее стоимость упала. Чепуха какая-то. Подавай в суд на руководство трастов». А она же от него без ума. Они пойдут к юристу и подадут иск против трастовых компаний.
Пауэрс с Ланфере и не пытались разобраться с трастами. Им принадлежала половина «Формулы-1», однако ни тот ни другой не поняли, что акции не дают им никакой власти. «У них пятьдесят процентов, но это все равно что пять. “Формулой-1” управляет трастовая компания, а не акционеры».
Экклстоун незаметно добавил в соглашения с Ланфере и Пауэрсом на первый взгляд безобидный пункт, за которым скрывалась настоящая атомная бомба. Вне зависимости от полученной прибыли (а золотая жила «Формулы-1» должна была в том году принести порядка 400 миллионов долларов) решение о выплате дивидендов принимали доверенные лица из «Бамбино». В обычных компаниях совет директоров всегда выплачивает дивиденды, вознаграждая тем самым акционеров, но у Экклстоуна были совсем другие планы. «Бамбино» имел право ничего не выплачивать вплоть до погашения всех облигаций. Благодаря «пункту о дивидендах» он собирался совершенно законным образом не платить акционерам ни пенни, пока не вернет банкам ссуду.
Пауэрса это обстоятельство не волновало. Как он полагал, заключенное с Экклстоуном акционерное соглашение дает ему достаточно полномочий, которыми у него, впрочем, совершенно не было времени пользоваться. Всего через месяц после сделки Экклстоун сказал Пауэрсу, что Хаффа готов предложить за его долю «хорошую цену».
Хаффа, попавший в медиабизнес благодаря Лео Киршу, раньше торговал подержанными машинами и чем-то напоминал Экклстоуна, однако глубокие различия между ними были явно не в пользу немца. Он рвался к славе, мечтая стать европейским Диснеем, лихорадочно заключал сделку за сделкой и стремился прорваться под софиты «Формулы-1». Как и многие другие, он так и не понял, что акции не дают ему никаких полномочий, за исключением прав на торговлю атрибутикой «королевских автогонок».
Известно, что Хаффа почти никогда не читал контракты. Его шкафы ломились от договоров на покупку кинофильмов и прочих художественных проектов, хотя Хаффа их толком не понимал. Пауэрс воспользовался неразберихой и в марте 2000 года продал немцу свою долю за живые деньги и акции EM.TV в три раза дороже, чем купил всего месяц назад у Экклстоуна. Согласился продать свою долю и Ланфере – но только за акции EM.TV. В итоге Хаффа отдал за 50 % «Формулы-1» 712,5 миллионов долларов и еще акции своей компании общей стоимостью 880 миллионов. Всего за день «Формула-1» подорожала с 2,6 до 3,4 миллиарда. На новой немецкой бирже «Нойер-маркт», где торги регулировались не слишком жестко, акции EM.TV взлетели на 3000 % по сравнению с начальной ценой. Беззаботный Хаффа так и не поручил своим юристам изучить условия, на которых приобрел акции «Формулы-1». Он полагал, что Пауэрс и Ланфере уже провели все необходимые проверки.
Заметив такую недальновидность, Экклстоун предложил Хаффе акции из «своей» половины, которая все еще принадлежала трастовым компаниям. После сделки между Пауэрсом и Хаффой цена акций повысилась. Немец с радостью принял предложение и приобрел опцион на покупку еще 25 % акций по цене чуть ниже миллиарда долларов. Экклстоун, как обычно, не стал праздновать успех, однако теперь он постоянно держал в кармане толстую пачку пятидесятифунтовых банкнот, подчеркивая новообретенный статус миллиардера. Богатство только укрепило его решимость покончить со снобами, заправлявшими Гран-при Великобритании в Сильверстоуне.

Экклстоуну не особенно нравился Сильверстоун – участок земли площадью восемьсот акров, принадлежащий Союзу британских автогонщиков (СБА). Там проводился первый Гран-при Великобритании в 1950 году, а также проходили все гонки «Формулы-1», начиная с 1987 года. Обшарпанные здания, грязь и плохие дороги должны были, по мнению Экклстоуна, стать приговором руководству автодрома, однако он относился к Сильверстоуну вполне доброжелательно, пока главой СБА не выбрали в 1992 году Тома Уокиншоу. Большинство членов Союза автогонщиков под предводительством Кена Тиррела выступило против финансовой реформы, предложенной Уокиншоу. Он убедил правление вложить 5,3 миллиона в собственные убыточные предприятия и отмахивался от упреков в злоупотреблении полномочиями, пока не был отправлен в отставку вместе со всем руководством. Экклстоун огорчился уходу Уокиншоу, положившему конец всем надеждам на реконструкцию Сильверстоуна, тем более что он так и не понял причин отставки. Он говорил:
– Я не задаю вопросов, если не хочу знать ответа. В «Формуле-1» принято давать обещания и работать на свою команду с мыслью: «Завтра все будет хорошо». А они не выполняют обещаний. Собственные глаза скрывают от них реальность.
К руководству в СБА пришли богатые энтузиасты, которым не нравилось, что Экклстоун превратил их любительский спорт в предприятие мирового масштаба. Средств у Союза было мало, и он не желал заниматься обновлением древнего автодрома. В отличие от других трасс «Формулы-1», Сильверстоун не финансировался государством, а возросшие доходы Экклстоуна исключали даже малейшую возможность добиться правительственной субсидии, поскольку она в конечном итоге еще сильнее обогатила бы владельца «Формулы-1». Впрочем, сам Берни не желал слушать никаких оправданий. Руководство СБА должно, вне зависимости от своих доходов, найти деньги, чтобы платить ему и командам, а также чтобы модернизировать инфраструктуру. Его интересовала не взаимная выгода, а собственная. Их долгий спор завершился категорическим отказом СБА и БКА приводить Сильверстоун в соответствие с мировыми стандартами. Экклстоун с искренним удовольствием пригрозил: «Не хотите – не надо. Я проведу гонку в другом месте».
Гнев Экклстоуна был направлен, в частности, против Джеки Стюарта – СБА избрал бывшего чемпиона послом британского автоспорта. В 60-е годы их отношения были весьма прохладными, а в связи с достижениями Экклстоуна они только ухудшились. Поддавшись влиянию Кена Тиррела, знаменитый гонщик был недоволен, что Экклстоун зарабатывает на автоспорте больше всех в мире. По мнению Стюарта, именно он способствовал процветанию Экклстоуна, так как в свое время представил того правителю Малайзии, желавшему провести у себя Гран-при. В начале 90-х Стюарт познакомил Экклстоуна еще и с наследным принцем Бахрейна (где вскоре также появился этап чемпионата) и почему-то рассчитывал на благодарность. «Берни считает, что плоды каждой сделки принадлежат ему одному», – сокрушался Стюарт. Их вражда никак не кончалась.
Макс Мосли называл Стюарта «дурнем в кепке», Экклстоун же был менее снисходителен. В 1997 году взаимная неприязнь еще усилилась, когда он на Гран-при Монако отвел команде Стюарта неудобное место с краю паддока. «Я просто устроил его поближе к дворцу, Стюарту же хочется быть королем. – Экклстоун презрительно напомнил шотландцу, кто здесь главный, и добавил: – За что его вообще любят?»
Кроме того, Стюарт был не в восторге от розыгрыша: однажды Экклстоун представил ему Джона Блума как спонсора, который ищет, куда бы вложить 35 миллионов долларов. Шотландец несколько недель вел переговоры с «миллиардером», а тот постоянно откладывал подписание контракта, ссылаясь на все новые религиозные обязательства, без которых немыслима жизнь правоверного иудея. Возможно, отпуская жесткие комментарии в связи с пожертвованием лейбористам и угрозой отмены Гран-при Великобритании, Стюарт надеялся поквитаться с Экклстоуном.
Экклстоун утверждал, что его неприязнь к СБА и Сильверстоуну продиктована чисто коммерческими соображениями. Правительства разных стран умоляли доверить им Гран-при, хотя ежегодно выплачивали по 30 миллионов долларов в течение десяти лет и вполне могли понести многомиллионные потери. Именно на таких условиях получила свой этап Малайзия – это был лучший способ заявить о себе на весь мир. Того же добивалось правительство Сингапура, да и другие страны буквально выстраивались в очередь, чтобы заплатить за известность. От всех Экклстоун требовал выполнять его требования в точности. Дубаи так и не получил Гран-при, потому что Экклстоун, как договаривались, приехал в лондонский отель «Карлтон-Тауэр», а члены правящей семьи Мактумов не принимали его несколько часов. Сам Берни только подписывал документы и не желал тратить время понапрасну – предложение же Мактумов финансировать постройку автодрома в Дубаи он и вовсе назвал «абсурдным».
Он пытался донести до СБА, что «Формула-1» пользуется бешеной популярностью. Джеки Стюарт знал: команды согласны лишь на шестнадцать гонок в год, и один из этапов придется отменить, чтобы освободить место для азиатской гонки. Как заявил Экклстоун, из календаря будет исключен Гран-при Франции (хотя сам он в 1999 году и приобрел автодром «Поль Рикар»), а дальше может прийти очередь Сильверстоуна.
Хотя членство в Союзе автогонщиков не зависело от происхождения, Экклстоуна – простого паренька с рабочей окраины – многие ни в грош не ставили. Люди, близкие к президенту СБА лорду Хескету, открыто заявляли, что «автоспортом заправляют торговцы подержанными автомобилями», а когда Уокиншоу оставил Союз без гроша и Экклстоун, выступая в набитом под завязку зале, предложил свою помощь, ничтожества в задних рядах зашипели: «Забирай свой деньги, мерзкий коротышка! Карлик!»
Экклстоун притворился, что его это не волнует, но впоследствии назвал руководство Союза испорченными, ленивыми, жадными, некомпетентными и самодовольными снобами, помешанными на традициях. Вместо того чтобы радоваться славе, которую он принес стране, создав «Формулу-1», эти люди грызутся у всех на виду, словно пауки в банке.
– Сильверстоуном управляют не бизнесмены, а аристократы, – жаловался он, проклиная их неспособность построить нормальную трассу. – Если автодром не будет соответствовать предъявляемым требованиям, его просто исключат из календаря.
Первое пятилетнее соглашение о проведении Гран-при Великобритании в Сильверстоуне было подписано в мае 1986 года, и с тех самых пор шли непрерывные дискуссии, не стоит ли окончательно перебраться на реконструированный автодром в Доннингтоне или в Брандс-Хэтч. В 1999 году спор разгорелся с новой силой. Двадцатитрехлетняя Никола Фулстон унаследовала автодром в Брандс-Хэтч и рассчитывала купить и закрыть Сильверстоун, после чего перенести гонку на свою модернизированную трассу. Не найдя понимания в СБА, она пришла к Экклстоуну. Тот давно привык к таким играм, но если уж игрушкой на этот раз оказался Сильверстоун, то нужно было добиться максимально выгодных условий, тем более что Джеки Стюарт возражал против плана Фулстон.
Экклстоун согласился с 2002 года проводить Гран-при Великобритании в Брандс-Хэтч, а не в Сильверстоуне за 10 миллионов долларов сразу и еще по 10 миллионов каждый год с ежегодной же прибавкой в 5 %. Фулстон не желала тратить 60 миллионов на реконструкцию автодрома и нашла покупателя.
Спортивно-маркетинговая группа «Октагон» находилась в Нью-Йорке, а ее глава сэр Франк Лоу был горячим поклонником «Формулы-1». Компания «Фулстон» стоила 13,2 миллион долларов и ежегодно приносила еще 9 миллионов, однако с учетом возможности заполучить Гран-при она потребовала 192 миллиона долларов. Хотя на компании «Фулстон» висело много ненужных контрактов, Лоу готов был принять ее предложение при условии, что будет получено разрешение на реконструкцию автодрома, а Экклстоун поддержит переезд Гран-при.
Еще до того, как Экклстоун поставил свою подпись, к нему приехали председатель СБА сэр Томми Сопвич и директор автодрома в Сильверстоуне Денис Рохан. Оба просили не перевозить гонку в Брандс-Хэтч. Экклстоун ответил:
– Гран-при останется в Сильверстоуне, но на тех же финансовых условиях: 10 миллионов плюс 5 % ежегодно.
– Но ведь это вдвое больше, чем мы платим сейчас! – возмутился Рохан.
– Таковы мои условия.
– Слишком дорого, – заявили оба.
14 мая 1999 года Экклстоун подписал с «Фулстон» контракт, по которому гонка с июля 2002 года переезжала в Брандс-Хэтч. «От этого предложения невозможно было отказаться», – объяснил он.
Гоночная аристократия пришла в бешенство. Власти графства Кент дали разрешение на реконструкцию, и в начале декабря 1999 года Лоу приобрел Брандс-Хэтч за 120 миллионов фунтов, что обеспечило Фулстон 50 миллионов прибыли.
Сказали свое слово и силы природы. Гран-при Великобритании всегда проводился в июле, в 2000 же году Экклстоун перенес его на 23 апреля. Дождь, разумеется, лил не переставая. Стали прибывать машины, и автодром мигом превратился в сплошное болото. Тысячи зрителей бродили по колено в жидкой грязи, их автомобили увязли и не могли тронуться с места. Эта неудача лишь подчеркнула справедливость критических слов Экклстоуна в адрес СБА.
– Он намеренно поставил нас в дурацкое положение, – жаловался один из представителей Союза.
Через пять недель довольный Экклстоун улетел в солнечный Монако.

Томас Хаффа закатил вечеринку на своей яхте, пришвартованной возле паддока, и пригласил Экклстоуна со Славицей. Настроение у немца было приподнятое. Его акции, сообщил Хаффа, скоро подорожают вдвое (на той неделе курс составлял сто двадцать евро) и он вот-вот затмит самого Диснея. В стремлении Хаффы взобраться на вершину мировой индустрии развлечений Экклстоуну виделось что-то трогательное. «Милый парень, любит покрасоваться», – отметил он про себя.
Глядя на петляющую по набережной трассу, Хаффа признался:
– У меня лучшие места.
Дела у немца явно шли хорошо. Экклстоун с улыбкой подумал: «Он просто хочет пройтись со мной по пит-лейн. Все нормально».
Пауэрс что-то заподозрил и быстро продал свой пакет акций EM.TV, что принесло, по его собственному признанию, всего 100 % прибыли вместо запланированных 300 %. Ланфере поверил обещаниям Хаффы и решил еще повременить.
Ждать пришлось недолго. Почти сразу после гонки Хаффу обвинили в фальсификации бухгалтерской отчетности, и акции рухнули. Началось расследование, однако наказания ему удалось избежать. Акции Ланфере, стоившие 325 миллионов долларов, упали в цене до 6 миллионов. Всего год назад «Морган Гренфелл прайват эквити» объявили «компанией года в области прямых инвестиций» – а теперь ее постиг полный крах. Ланфере лишился работы. Экклстоун был удивлен трагедией Хаффы и ее последствиями. Он не слишком разбирался в тонкостях финансовых рынков и не мог предвидеть, что банкротство Хаффы даст командам повод для недовольства продажей доли, а заодно как-то повлияет на его право распоряжаться «Формулой-1».
Внезапно объявился нежданный спаситель, и опасения команд обрели под собой почву.
Лео Кирш давно стремился завладеть «Формулой-1». Кирша, как и многих, влекли деньги, шик и новые перспективы для его телесети. Он выкупил акции EM.TV за 550 миллионов долларов и одним махом заполучил половину «Формулы-1». Деннис и Монтеземоло были в бешенстве. Обоим не нравилось, что Экклстоун вообще затеял продажу акций, не посоветовавшись с ними. Если недовольство Денниса вполне можно было предвидеть, то Монтеземоло оказался в стане противников Экклстоуна, лишь познакомившись с Хаффой в Маранелло.
– Он разве что машину купить смог бы – но уж никак не «Формулу-1»! – вспоминал этот поворотный момент сам Монтеземоло. – Этого немца невозможно воспринимать всерьез. Смех, да и только.
Однако когда акции попали к Киршу, стало уже не до смеха – он собирался полностью перевести «Формулу-1» с бесплатного телевидения на свои цифровые каналы. Даже Экклстоун заволновался, что этот молчаливый полуслепой отшельник, который не говорит по-английски, возьмет и правда резко сократит телеаудиторию гонок. Такое вряд ли понравится спонсорам.
Познакомившись с Дитером Ханом, которому Кирш поручил заниматься проектом, он заволновался еще сильнее. Один из адвокатов Экклстоуна заметил: «Хан шел к цели как паровой каток, а Берни не подпускал его к этой цели и держал подальше от своего бизнеса».
Он решил позлить немца и сказал:
– Тебе нужно поговорить с командами. Организуй встречу.
Хан стал звонить владельцам команд со словами:
– Я купил половину «Формулы-1» и теперь хочу рассказать вам о своих планах.
– Перезвоните через полгода, – отвечали все как один, что ужасно веселило Экклстоуна.
Тогда Хан решил привлечь к управлению проектом своего брата Вольфганга.
– «Формула-1» – это весело, – сказал тот Экклстоуну, – а я люблю, когда весело.
Экклстоун думал, что немцу просто нужно чем-то заняться, и хранил молчание. Он по-прежнему вел все дела, отмахивался от критики и не отвечал на звонки Ханов. Впрочем, он не стал возражать, когда на Принсес-Гейт перебрался юрист Александр Ритвай, которому Кирш поручил контролировать ход дел. Ритвай маялся от безделья, поскольку Экклстоун просто не давал ему работать. Монтеземоло тоже отступил перед настойчивостью братьев Ханов и встретился с ними в Лугано. Босс «Феррари» был в ужасе. Позднее он сказал Экклстоуну:
– Когда я понял, что предстоит работать с этой парочкой, я чуть не расплакался. У тебя все хорошо, но мы-то тоже в деле. Надо начать с новой страницы, обсудить наши доли и зоны ответственности.
Остальные владельцы тоже жаловались, что судьба их инвестиций оказалась в руках больного старика. Экклстоун все-таки был помоложе и покрепче. Враждующие группировки завели беспорядочные споры: кому принадлежит «Формула-1» и как ею управлять. Экклстоун заявил:
– Я все решу. Не мешайте мне.
Особо не размышляя, он предложил поделить «Формулу-1» следующим образом: 45 % производителям, 45 % – Киршу, а оставшиеся 10 % – ему, и добавил:
– Мне плевать, у кого акции. Для работы это не имеет значения.
Видя такую беззаботность, кое-кто стал сомневаться в его здравомыслии.
Одна из проблем решилась сама собой. В марте 1999 года ван Мирт и все остальные европейские комиссары подали в отставку из-за обвинений в коррупции. Фламандского националиста сменил Марио Монти – уважаемый профессор экономики из Италии и, как было известно Мосли, горячий поклонник «Формулы-1». По словам самого Монти, в девять лет он ездил с родителями на гонку в Монце. Победил великий Хаун Фанхио, и родители подбросили легендарного аргентинца до Милана, а Марио на заднем сиденье всю дорогу держал кубок.
Вдохновленный такой удачей, Мосли 25 января 2000 года обратился к итальянцу с просьбой решить их проблему. Ему помогал лейборист Алан Доннелли – член Европарламента, позднее перешедший на высокооплачиваемую работу в ФИА. Вдвоем они убедили Монти не поддерживать явно предвзятое решение предшественника, поскольку в этом случае ему придется разбираться с длиннющим списком допущенных ван Миртом нарушений. Не желая ввязываться в публичную перепалку, Монти охотно уступил, и Экклстоун с ФИА отделались легким испугом. Правда, ему было поставлено условие урегулировать спор с Патриком Петером. Эккслтоун заплатил французу чуть меньше 2 миллионов фунтов. Однако этот успех Мосли потонул в грохоте яростной битвы за права на «Формулу-1».
После сделки с Киршем между Экклстоуном и командами разгорелся спор, кому все же принадлежит «Формула-1»: ФИА, Экклстоуну, командам или Киршу? Экклстоун не ожидал, что половина предприятия уплывет в чужие руки, и теперь оказался в тупике. В этот момент президент «Фиата» и владелец «Феррари» Паоло Кантарелла, недовольный появлением Кирша, объявил о выходе из «Формулы-1». Поскольку именно производители финансируют «королевские автогонки», Кантарелла считал, что им следует организовать собственный чемпионат без всякого Кирша и самим распоряжаться доходами. Кирш был в ужасе: в 2010 году истечет соглашение с ФИА и он потеряет вложенные средства. Немец ждал ответа Экклстоуна, который, в свою очередь, хотел посмотреть, как отреагирует Мосли.
Мосли боялся, что ФИА утратит контроль над «Формулой-1». Он встретился с Экклстоуном в Париже, и речь зашла о правах. По мнению Мосли, они должны были принадлежать ФИА или Экклстоуну, но уж никак не командам и не Киршу. Их встреча едва ли не впервые завершилась спором на повышенных тонах. Экклстоун заявил:
– Я принял на себя все риски. Я выстроил этот бизнес, значит, я его владелец. – Он признавал за ФИА лишь право считать ту или иную гонку официально идущей в зачет чемпионата. – Дайте мне просто выкупить «Формулу-1».
– Нет, – возразил Мосли. – Она для нас как сокровища британской короны. Члены ФИА на это никогда не пойдут.
Экклстоун сложил свои бумаги и собрался уходить.
– Если кто-то попытается ее забрать, – пригрозил он, – его ждет выжженная земля. Я после себя камня на камне не оставлю.
Мосли не сомневался, что его партнер сдержит слово. Он спокойно продолжил:
– Даже ЕС признает, что «Формула-1» принадлежит нам, то нужно добиться полной определенности.
Экклстоун кивнул. Ему хотелось того же.
Мосли не смог убедить членов ФИА продать «Формулу-1» Экклстоуну, однако, поломав голову, он придумал необычное решение. В Англии землевладельцы часто давали свою недвижимость в аренду на сто лет, и Мосли предложил по истечении пятнадцатилетнего договора передать права Экклстоуну сроком на те же сто лет. Тот сначала отказался.
– У нас и так отличные карты, – бросил он, но потом передумал.
Он понял, что так ему будет легче бороться с АСЕА – Ассоциацией европейских автопроизводителей, которую создал отделившийся Кантарелла, – а с помощью Мосли он сумеет отбиться и от команд. «Понадобится согласие Монти», – предупредил Мосли.
Европейский комиссар задумался.
– Такая аренда не противоречит антимонопольному законодательству, – убеждал его Мосли, – в противном же случае ФИА рискует вообще потерять «Формулу-1».
В итоге Монти одобрил предложение Мосли, поскольку оно позволяет защитить «серьезные, рискованные инвестиции в новые технологии». Взамен арендатор должен был признать за ФИА право на решение всех спортивных вопросов.
– Ты получишь права не бесплатно, – заметил Мосли.
– Ты пытаешься продать мне мой же бизнес, – возразил Экклстроун, понимая, что Кирш и другие ухватятся за возможность получить права в аренду на сто лет.
– Цена – 500 миллионов долларов, – объявил Мосли.
– Вот и попробуй по ней продать.
Сам Экклстоун в апреле 2000 года предлагал всего лишь 50 миллионов с небольшим, да еще и ворчал, что от Мосли есть польза, только когда ему самому это выгодно.
Не желая лично вести переговоры, Мосли отправил к Экклстоуну группу из четырех человек, и 11 мая тот наконец согласился заплатить 360 миллионов.
– Да я бы заплатил эти деньги, лишь бы избавиться от ФИА, – разозлился он. – Не буду я покупать права.
– Тогда я найду того, кто будет, – сказал Мосли.
20 июня 2000 года Кантарелла сообщил Мосли, что АСЕА тоже хочет приобрести права. Тот не желал связываться с Кантареллой, поскольку это привело бы к бесконечным тяжбам с Экклстоуном. Он потребовал от АСЕА представить свою заявку до 28 июня и предложить цену не ниже 360 миллионов.
Экклстоун жаловался: «Став президентом, Макс нам совсем не помогал».
Кантарелла считал иначе: «Мосли был союзником Экклстоуна еще с тех времен, когда они оба возглавляли команды». Его блеф раскусили. АСЕА так и не подала заявку.
28 июня Экклстоун прибыл в Варшаву, где члены ФИА единогласно одобрили передачу «Формулы-1» в столетнее пользование «Бамбино холдингс», тем самым подтвердив исключительное право компании «Формула-уан менеджмент» вести переговоры с автодромами и продавать телевизионные права вещательным компаниям. «Приятная мелочь, хотя своих денег она не стоит», – заметил Экклстоун. Чтобы избежать претензий со стороны ЕС, он оставил пост в ФИА, продал права на трансляции всех прочих видов автоспорта Дейву Ричардсу, который прежде с успехом инвестировал средства в «Формулу-1», и согласился не заключать с телекомпаниями контракты сроком более чем на пять лет. Несмотря на все споры, Экклстоун с Мосли оставались единомышленниками и пришли к взаимовыгодной договоренности.
Поднявшийся шум и новый договор вновь пробудили у команд подозрение в сговоре Мосли и Экклстоуна. «Контракт на сто лет – это уж слишком», – сказал Фрэнк Уильямс. Недоброжелатели обращали внимание, что четырехлетний контракт с футбольной премьер-лигой стоил «Скай-ТВ» 743 миллиона долларов, тогда как Экклстоун платил за «Формулу-1» 3,6 миллиона в год. Как заметил один из владельцев команд, Мосли создал новую организацию, «параллельную» ФИА. В лучшем случае его можно сравнить с главой «временной» ИРА[21]. В худшем же между ним и Экклстоуном имеется мошеннический сговор, о котором ходило много ничем не подтвержденных слухов и который оба фигуранта яростно отрицали. Привычный к критике президент ФИА высмеял предположение, что он получает взятки от бывшего торговца подержанными автомобилями.
«Нам нужна «защита от Дона Кинга[22]», – объяснял недовольным Мосли, имея в виду, что долгосрочная аренда предотвратит попадание «Формулы-1» не в те руки. Командам всегда трудно угодить, ведь они потратили много денег, а теперь возмущаются: президент, мол, равнодушен к придиркам, а члены ФИА единогласно одобрили сделку. Рону Деннису особенно не нравилась снисходительная реплика Мосли в ответ на его угрозу увести собственную команду. «Рон имеет ровно столько прав, сколько он получил вместе с остальными командами по «Договору согласия». К несчастью, он этого все никак не поймет». Впрочем, тонкими издевками Денниса с Монтеземоло было не остановить.

Неожиданные смены владельцев, миллионное пожертвование лейбористам, битва за Сильверстоун и финансовая непрозрачность «Формулы-1» побудили журнал «Экономист» начать расследование деятельности Экклстоуна.
На первый взгляд все подозрения подтверждались фактами. В Сити не одобрили эмиссию акций; выпущенные Сондерс облигации не раскупались, так что большая часть кредита легла на «Вестдойче Ландесбанк»; половина компании «Формула-уан менеджмент» принадлежала недовольному немцу; на обвинения ван Мирта ответа так и не последовало.
К июню недоброжелатели из спортивного мира дали журналу достаточно сведений, чтобы там заподозрили неладное и занялись хитроумной сетью офшорных компаний Экклстоуна. Не получив разъяснений от него самого, «Экономист» заинтересовался ирландской компанией «Эй-пи-эм», в совете директоров которой числились Макнелли, Стивен Маллинс, Арган и еще какие-то непонятные лица. Ее почему-то сочли особенно загадочной и крайне важной. Экклстоун впоследствии объяснял, что «Эй-пи-эм» – это фирма Макнелли, которая вела переговоры с «Диснеем» о продаже зонтиков, футболок и прочих недорогих товаров с символикой «Формулы-1», – а к 1998 году в ней царила полная неразбериха как с коммерческой, так и с юридической точки зрения. Именно тогда, по его словам, он понял всю важность товарного знака «Формула-1», купил фирму у Макнелли и поручил своим юристам заняться регистрацией знака по всему свету. В 2000 году Экклстоун еще опасался кому-либо об этом сообщать, а скрытность всегда вызывает подозрения.
Вылилась эта скрытность в то, что журнал раскопал три судебных процесса. В декабре 1971 года, на заре карьеры Экклстоуна, судья Гофф отметил его налоговые маневры: «Они иллюстрируют явные способности к финансовым махинациям». Позднее другой судья охарактеризовал моторхоум, откуда он управлял «Формулой-1», как «нечто вроде шатра, откуда король следит за полем боя. Есть в нем и придворные, которые обеспечивают доступ к владыке». Самый же неприятный отзыв оставил в 2000 году судья Лонгхорн в деле корейской корпорации, строившей автодром: «Он ведет дела без всяких записей, полагаясь лишь на собственную память, и она время от времени его подводит». Мало того, судья добавил: «Должен отметить, мистер Экклстоун не всегда держит данное слово… У меня есть определенные сомнения в той части его показаний, которая не подтверждена независимыми свидетельствами». В защиту Экклстоуна следует сказать, что по делу был вынесен оправдательный приговор, а его противников вскоре осудил корейский суд.
Статья вышла в «Экономисте» 15 июля 2000 года и указывала на «ряд вызывающих беспокойство обстоятельств», а именно, финансовую «закрытость», тесные связи Экклстоуна с Мосли и конфликт интересов между его компаниями и ФИА: «Почти все деловые отношения в “Формуле-1” подернуты туманом скрытности. Мало того, что условия всех контрактов объявлены «коммерческой тайной», еще и само существование некоторых соглашений держится в строгом секрете. Никто внутри самой “Формулы-1” не ставит эффективность ее структур под сомнение. Вот как бывает, когда одному человеку удается вцепиться в спорт мертвой хваткой».
В «Экономисте» полагали, что «мутная» «Формула-1» может «подпортить репутацию» политикам, спонсорам и крупнейшим автопроизводителям. Редакционная статья заканчивалась словами: «Когда запашок становится слишком сильным, спорт рискует потерять главное – любовь широкой аудитории».
В Лондоне любой пришел бы в бешенство от таких обвинений и немедленно подал в суд за клевету, однако Экклстоун оставался равнодушен к критике. Он отмахнулся от требований обеспечить «прозрачность и механизмы контроля», упрямо заявляя: «У меня есть свое мнение, которое я считаю правильным и буду защищать. Без боя я не уступлю». Он знал, что от него рано или поздно отстанут.
Последним сдался Вольфганг Айзеле. Вернуть полмиллиона долларов так и не удалось, но немец больше не представлял серьезной угрозы, и Экклстоун проявил великодушие. Он послал тому билет на Гран-при Германии и пригласил его вместе пообедать. «И еще краснокожий повержен в прах», – напевал Экклстоун, подражая группе Queen[23]. Он, как никто, умел обратить поражение в победу: затягивал время, ссорил противников между собой или вдруг просто выныривал из гибельной трясины с выгодной сделкой в зубах. Именно такую возможность он усмотрел в ходе битвы за Гран-при в Сильверстоуне.
Новый президент Союза автогонщиков Джеки Стюарт был полон решимости не дать Экклстоуну перенести в 2002 году Гран-при Великобритании в Брандс-Хэтч. Желая сохранить гонку в Сильверстоуне, бывший чемпион мира заручился поддержкой Джона Прескотта, отвечавшего в правительстве за вопросы транспорта и охраны окружающей среды. К радости Стюарта, 8 сентября 2000 года правительство отозвало выданное властями графства Кент разрешение на реконструкцию Брандс-Хэтч.
Основатель и глава купившего автодром «Октагона» Фрэнк Лоу был в ужасе. Уловка Стюарта грозила его компании колоссальными потерями, ведь она уже взяла на себя обязательства по проведению гонок сроком на десять лет. Хотя «Октагон» был британской компанией, даже банкротство не спасло бы Лоу от краха, поскольку Экклстоун и Фулстон предусмотрительно потребовали от учредителя «Октагона» – американского рекламного холдинга «Интерпаблик» – гарантию, что все долги их дочерней компании будут покрыты. У Лоу оставалась одна надежда: если отменить Гран-при Великобритании, то усилия Стюарта пойдут прахом. Экклстоун решил идти до конца. Они со Стюартом опять сцепились из-за разрухи в Сильверстоуне и снобизма его руководителей.
– Берни, – начал Стюарт, – за одно выступление мне платят сто тысяч долларов, но, бывает, я прошу и меньше. Тебе тоже стоит умерить аппетиты. Англии-то можно дать скидку. Подумай о национальных интересах, о благе для промышленности, о том, как всех разозлит отмена Гран-при.
– Чушь, – возразил ему Экклстоун. – Я плачу налоги здесь, а ты двадцать лет прятался от них в Швейцарии. Ничего я Англии не должен. Мне плевать на Гран-при Великобритании и на прессу тоже плевать.
Стюарт полагал, что такая откровенность дорого обойдется Экклстоуну. По меньшей мере не видать ему теперь наград и званий. Во многих странах его осыпали почестями, тогда как родное правительство молчало. Не то чтобы это его совсем не трогало – просто Экклстоун всегда старался выгадать там, где другие даже не пытались.
Сэр Томми Сопвич со своей командой потомственных аристократов только распалял в нем злобу. «Вечно шлют ко мне всяких задавак из частных школ. Не желаю я иметь с ними дело», – говорил он. Ненависть к снобам, к чванству элиты пылала в нем ярким пламенем. Он так и не забыл все издевательства, что терпел шестьдесят лет назад на школьном дворе в Дартфорде, все безнадежные попытки преодолеть барьеры высшего общества. Сколько бы Экклстоун ни зарабатывал, ему приходилось по-прежнему страдать от предрассудков – в первую очередь связанных с малым ростом и скромным происхождением. Сыграл свою роль и Сопвич. Позднее он говорил: «Я бы не стал недооценивать этого коротышку. Мне кажется, Берни хочет одного: больше денег. Сомневаюсь, что денег бывает больше, чем у Берни, но сам он считает иначе». Вторил ему и секретарь Союза автогонщиков: «Похоже, в попытках сохранить за собой место в безумной свистопляске «Формулы-1» СБА полностью исчерпал свои ресурсы».
Фрэнк Лоу ничего не понимал в автогонках и правительственных наградах. Его заботило шаткое положение собственной компании. Экклстоун нашел выход, однако не хотел вызывать подозрений. В октябре 2000 года он пригласил к себе в офис Рона Денниса и устроил так, что именно он изложил план Лоу и Мартину Брандлу – бывшему гонщику и комментатору «Ай-ти-ви», который теперь должен был стать председателем СБА.
Отношения с Брандлом у Экклстоуна не сложились. Тот гонялся вместе с Айртоном Сенной и не оставил сколь-нибудь заметного следа в автоспорте. Однако большинство его ровесников были уже мертвы, и Брандл пользовался немалым авторитетом – в том числе потому, что работал на телевидении. Работу эту он получил при содействии Экклстоуна и время от времени обращался к тому за помощью, когда надо было позвать в свою программу какую-нибудь знаменитость. Известность Брандла принесла ему пост в руководстве СБА, однако Экклстоун сомневался, будет ли тот держать свои обещания.
Экклстоун предложил Лоу оставить в покое Брандс-Хэтч и купить права на проведение гонок в Сильверстоуне сроком на пятнадцать лет. В свою очередь, СБА придется потратить 100 миллионов долларов на модернизацию автодрома. Сам Экклстоун обязался вносить на нужды модернизации по 7 миллионов долларов в год, а также сохранить этап «Формулы-1» в Сильверстоуне на десять лет начиная с 2001 года за один миллион плюс 10 % в каждом следующем году. В качестве компенсации Лоу по-прежнему будет платить ему 10 миллионов долларов каждый год. Еще 14 миллионов долларов он станет ежегодно перечислять СБА на реконструкцию автодрома. В общей сложности на Сильверстоун должен был пролиться золотой дождь: 21 миллион долларов в год. Прежде чем согласиться, Лоу отвел Экклстоуна в сторонку:
– Берни, я ничего не понимаю в автоспорте. Это стоящая сделка? Ты считаешь, что мы сможем на ней заработать? Мне соглашаться?
– Да, – ответил Экклстоун.
Когда все формальности были улажены, Экклстоун уже говорил, что контракт «смешной и невыгодный» и что он советовал Лоу не соглашаться. О сделке было объявлено 2 декабря 2000 года. Брандл был рад нежданно свалившемуся на Сильверстоун богатству, но все равно критиковал Экклстоуна: «Любой вам подтвердит: трудности Гран-при Великобритании, Сильверстоуна и СБА связаны с Берни».
«Опять они ничего не поняли», – отозвался Экклстоун.

9
Революция

В субботу 26 мая 2001 года Экклстоун устроил в Монако вечеринку в честь дня рождения Славицы – ей исполнялось 43. Обычно он вел весьма скромный образ жизни: возвращался домой сразу после шести и съедал на кухне приготовленный женой ужин, – но в этот раз одолжил у американского бизнесмена Джона Макколла свеженькую яхту «Ле гран бле» с пятью десятками человек команды.
– Вот только палубу жалко – она у тебя аж блестит, – предупредил владельца самой большой в мире частной яхты Экклстоун.
– Ничего, – успокоил его тот.
На следующее утро Экклстоун встал рано и обнаружил, что новехонькие деревянные панели все в отметинах от дамских каблуков, да еще и залиты красным вином. Пока Славица спала, он велел команде все убрать. На суету не обратил внимания никто, кроме жены. Славица даже во сне ощущала дотошность мужа, которая ее здорово раздражала.
Сама вечеринка Экклстоуну, конечно же, не понравилась. Поприветствовав гостей, он ускользнул куда-то в дальний угол, а потом на правился в свою каюту. Оставшись одна, Славица безраздельно завладела вниманием публики. Все знали, насколько взрывоопасна эта пара. Упрямая, ревнивая и неуступчивая, Славица по любому поводу накидывалась на мужа и никогда не избегала ссоры. Экклстоун всегда молча выслушивал хвастовство жены, будто бы он обязан своим успехом исключительно ее популярности. Он не раз замечал: алкоголь распаляет в ней дерзость и твердую убежденность в изменах мужа. В интервью одной из газет он признавался: «Славица часто кричит, а временами швыряется посудой. Тогда я прячусь в другой комнате, потому что ей просто нравится надо мной измываться». Однажды он даже в шутку повесил на дверь кухни табличку: «К черту собаку. Осторожно, злая жена».
Славица понимала, как раздражает многих ее нахальство, однако Экклстоуну такая вульгарность только нравилась.
– Со Славицей всегда весело, – заявлял Экклстоун, отлично зная, что она даже не разговаривала со многими гостями (большей частью из мира «Формулы-1»). Славица окружала себя знаменитостями, а из общих друзей признавала всего нескольких – в их числе Мосли и Флавио Бриаторе.
– Бросай свою «Формулу», – орала она на Экклстоуна, – или я ухожу!
Экклстоун никогда не понимал, серьезно она говорит или нет. Его завораживал постоянный огонь, которого не хватало в жизни с родителями и двумя предыдущими женами. Он обожал вспоминать тот вечер в Риме – как раз незадолго до ее дня рождения, – когда они встречались с одним важным немецким дельцом. За ужином Славица с немцем мило болтали. После полуночи, по дороге в отель «Хасслер», тот стал клеиться к симпатичной женщине-полицейскому и следующие четыре часа провел за решеткой, пока Экклстоун договаривался, чтобы его выпустили. Вспоминая эти веселые приключения, он забывал про недовольство.
– Славица меня временами злит, но она все равно отличная мать и порядочная женщина. Настоящая итальянская мамаша, которая не потерпит дома посудомоечной машины и прекрасно обходится без няни. Она всегда сама меняла подгузники.
В ответ на похвалу Славица саркастически бросила:
– Да, дорогой, я тебя тоже люблю. Хотя ты меня бесишь.
Она жаловалась, что муж не понимает, как она нуждается в эмоциональной поддержке и как мало ее волнуют деньги. Ничего удивительного тут не было. По сравнению со среднестатистическим хорватом Экклстоун был человеком сдержанным, а вот в напускное равнодушие жены к побрякушкам он не верил. Яхта, отель в Гштаде, лошади, которых тренировал Джонни Хамфрис, и самолеты в основном простаивали без дела, однако его грела мысль, что они есть. Славица этого понять не могла. «Тяжело быть замужем за трудоголиком. Он совершенно не уделяет мне времени», – жаловалась она. Ее злили миллиарды мужа, которые не несут ему никакой радости. Вечерами он просто ничего не делал – совсем как на ее дне рождения, – и трудно было поверить, что это правда доставляет ему удовольствие.
Как заметил кто-то из друзей, слухи о постоянных ссорах вредят детям и имиджу «Формулы-1», поэтому они решили притворяться, будто живут в мире и согласии. В одном интервью Экклстоун утверждал: «Мы всегда вместе. По субботам ходим за продуктами в «Уэйтроуз». Он рассказывал, как любит помогать дочкам делать домашнее задание, а вечерами смотрит их спортивные выступления. «Дочурки всегда со мной, – совершенно искренне говорил он, – я люблю их больше всего на свете».
Славица тоже хвалила дочек: «Они знают цену деньгам. Я приучила их к бережливости… Они не гонятся за лейблами, не требуют “Гуччи” и “Прада” – это же безумие какое-то». Она заявляла, что вечерами они обожают смотреть «Кто хочет стать миллионером?» и слушать «Битлз». Эта дочь пожарного умильно щебетала: «Однажды я вернусь в Хорватию, поселюсь на островке, стану ловить на лодке рыбешку – вот оно, счастье. Ни за что не буду заниматься «Формулой-1».
Для тех, кому эта семейная идиллия казалась несколько преувеличенной, Славица добавляла: «Мне нравится быть выше – так легче обнимать мужа. Он просто прелесть». Ранее везде писали, что ее рост – метр восемьдесят пять, а у мужа – метр пятьдесят пять, теперь же, чтобы не портить гармонию, Славица привела другие цифры: метр семьдесят пять и метр шестьдесят. Экклстоун внес свою лепту, пусть и чуть более приземленным образом: «Я понял, что Славица не такая, как все, когда переспал с ней в третий раз».
Перемирие длилось недолго. Славица мучилась – она не могла понять, как устроено лондонское общество, чем занимается муж, почему он так боится стать кому-то обузой, когда состарится. Она словно с цепи сорвалась и была вечно недовольна.
Теперь Славица угрожала не уйти от него, а позвонить в полицию, и Экклстоун даже стал иногда звать на помощь Рона Шоу. Тот вместе со своей женой Ви мчался в Найтсбридж успокаивать Славицу.
«Она втянула его во что-то непонятное, постоянно над ним издевалась», – говорил один из приятелей Экклстоуна. Кое-кто из друзей считал, что эти мучительные ссоры велись из-за детей. Другие полагали, что Экклстоун не мыслил себе супружескую жизнь без оскорблений, и остались при своем мнении, даже когда он приехал на работу мрачный, испуганный и с подбитым глазом. Так Славица отомстила Экклстоуну в Монце, увидев, как муж шествует рядом с красавицей моделью.
– Она решила, что у нас все серьезно, хотя я просто дурачился, – объяснил Экклстоун.
В такие моменты он сочувствовал жене и понимал ее гневные вспышки. С тех самых пор, как Момир Благоевич пытался шантажировать ее статьей в хорватской газете, у Славицы иногда случались депрессии и приступы панического страха. При содействии Экклстоуна газета «Сандей миррор» опровергла клевету Благоевича, однако появлялись все новые и новые неприятные подробности. Другой фотограф предложил немецкому таблоиду «Бильд» совершенно непристойные фото Славицы, и Экклстоуну пришлось выложить кругленькую сумму, чтобы они не увидели свет. Не радовали его и рассказы о том, чем она занималась в хорватских отелях еще во времена коммунистов.
– Да, я не ангел и в юности вытворяла дикие вещи. Но проституткой я не была, – убеждала его жена.
По настоянию Славицы они подали в суд на Благоевича и газету. Поначалу это была просто катастрофа: частые поездки в Хорватию, проволочки и сплошное унижение. В конце концов Благоевичу пришлось извиниться, а газету закрыли. Однако бывший бойфренд все равно звонил Славице. «Он просто сумасшедший, – говорила она. – Он на мне помешан. Настоящий лунатик».
В качестве лечения она стала давать газетам откровенные интервью о собственных проблемах и рассказывала о дружбе со звездой хорватского тенниса Гораном Иванишевичем, которому она помогала бороться с неудачами на корте. В конце концов Славица поняла: ни за какие богатства ей не купить того, в чем она правда нуждается. Точно так же и Экклстоун хотел, чтобы его снова считали циничным дельцом, которому все нипочем. Когда Благоевич проиграл дело, Берни не отказал себе в удовольствии подойти к шантажисту прямо в зале суда, схватил его за грудки и пригрозил: «С нами, карликами, лучше не ссориться».
Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Экклстоун купил через офшорную фирму особняк на Кенсингтон-Пэлас-Гарденс – закрытой для прохода улице у западного края Гайд-парка. Два дома (номер 18 и 19), в которых раньше располагались посольства, были объединены в один по указанию иранского девелопера Давида Халили. Сообщалось, что он вложил в здание 84 миллиона фунтов. За 50 миллионов фирма Экклстоуна приобрела мраморный дворец с огромным залом, одиннадцатью спальнями и подземной парковкой на двадцать машин. Попав туда впервые, Славица переезжать отказалась. Еще два визита ее не переубедили. «Дом продавали дешево, вот я и купил», – объяснил Экклстоун и продал его в 2004 году сталелитейному магнату из Индии Лакшми Митталу за 105 миллионов долларов.
Экклстоуну исполнился 71 год, однако Славица добрее не стала. Когда он явился на кухню полюбоваться праздничным тортом, она едко бросила:
– Ну что ты такой несчастный? Сегодня же праздник. Убирайся с кухни, езжай к себе в офис и поработай.
Он трудился не покладая рук и хотел одного – спокойствия. Они регулярно ссорились во время еды, после чего Экклстоун молча доедал и пил пиво, а Славица беседовала с дочками. Как-то раз он ушел в расстроенных чувствах, а в комнате остались его семнадцатилетняя дочь Тамара и ее жених Джон Кетерман, которому было 22 года. Кетерман сделал ей предложение уже на пятый день знакомства. Он был частым гостем в доме Экклстоунов и видел жуткие ссоры родителей невесты. Однажды они все вместе ехали в кино, и Кетерман вдруг услыхал с заднего сиденья вопль Славицы:
– Тормози! Что ты несешься как сумасшедший?
Ей показалось, что муж не туда свернул. Славица вдруг схватила его за волосы и ударила головой о боковое стекло. Экклстоун остановился у обочины, а она выскочила из машины и разрыдалась. Наконец Славица успокоилась, и все вместе пошли в кино пешком.
До свадьбы дело так и не дошло, а Кетерман продал эту историю и еще много эпизодов из жизни семейства Экклстоунов одной воскресной газете. В следующую субботу за традиционным кофе друзья Берни никак не могли обойти происшествие с избиением в машине.
– Послушайте, – заявил Экклстоун, – ведь есть люди, которые за это платят. А мне не приходится.

На следующее утро после дня рождения Славицы катер вез его с яхты в паддок, и на лице Экклстоуна нельзя было прочесть ни намека на размолвку с женой. Он устроился у себя в моторхоуме, и ранние посетители (в их числе его администратор Карлхайнц Циммерман) даже не догадывались, что владельца «Формулы-1» терзают сомнения по поводу собственного брака. Экклстоун никогда не показывал своих чувств. Даже в кругу верных соратников малейший намек на семейные проблемы был бы проявлением слабости. Что бы ни вытворяла Славица, он не пожертвует браком – во многом именно потому, что уже привык жить в состоянии войны.
С помощью скрытых видеокамер Экклстоун на четырех экранах следил за жизнью «Формулы-1» прямо из кожаного кресла в дальнем углу моторхоума. Флавио Бриаторе с уморительной важностью бродил у входа в паддок, надеясь побеседовать с теми, кто будет решать его судьбу. Экклстоун с интересом наблюдал, как тешит собственное тщеславие его друг, новая команда которого – «Рено» – застряла на четвертом месте. Один из экранов был подключен к камере у входа в моторхоум, чтобы его владелец мог разглядывать посетителей. Кто-то приходил по делу, кто-то хотел воспользоваться его именем, кто-то – знакомством, а некоторые вообще рассчитывали втереться в доверие и стать ему «вместо сына». Заходили представители семи стран, желающих провести свой Гран-при в 2004 году вместо двух неназванных пока автодромов, которые Экклстоун собирался исключить из календаря. Кое-кто предлагал 40 миллионов долларов за гонку с ежегодной прибавкой 10 %, тогда как старые европейские автодромы платили 10 миллионов. Как предсказывал проницательный Экклстоун, «через десять лет европейская экономика скатится до уровня стран третьего мира. Европа не сможет конкурировать с Китаем, Кореей и Индией».
Рост азиатской телеаудитории приносил все большую прибыль. С просителями он держался внушительно, остальные же понимали: перед ними человек, заперший себя – как в профессиональном, так и в личном смысле – в золотой клетке, которую сам же и соорудил. За стенами его крепости раскинулись лагеря команд, враждебно разглядывавших друг друга на стартовой решетке. Между ними сновал Мосли. Он чувствовал, что где-то возникли трения, и, как и Экклстоун, быстро определил их причину.
Лука Монтеземоло капризничал больше обычного. Перед своим офисом в Маранелло он вывесил огромную черно-белую фотографию победного финиша Ники Лауды на Гран-при Испании в 1974 году. Расплывчатая фигурка в неистовом ликовании размахивала руками возле болида и клетчатого флага. Это был сам босс «Феррари» Лука Монтеземоло, запечатленный в день своей первой победы.
Все признавали его заслуги – и Экклстоун не исключение. После прихода в «Феррари» Жана Тодта самоуверенный итальянец перестроил команду. Он пригласил лучшего в мире конструктора Росса Брауна и блестящего специалиста по аэродинамике Рори Бирна. После двадцати лет упадка «Феррари» им удалось, объединив усилия, удовлетворить все запросы Михаэля Шумахера и привести его к титулу чемпиона в 2000 году.
На следующий год Шумахер и «Феррари» доминировали весь сезон. «Жаль, что у нас нет еще парочки таких же, как Михаэль, ведь он не признает поражений», – критиковал его неудачливых оппонентов довольный Экклстоун. В Монако у «Макларена» с «Уильямсом» было мало шансов навязать борьбу могучей команде Монтеземоло, поэтому гонка ожидалась скучная. Экклстоуну всегда удавалось сыграть на эгоизме боссов команд, однако Монтеземоло вдруг перестал поддаваться на его уловки. Итальянца взбесил приезд в Маранелло Дитера и Вольфганга Ханов – представителей Лео Кирша.
– Они не из «Формулы-1» и сделают ей только хуже, – заявил он Экклстоуну. Поразмыслив еще немного, итальянец добавил: – Говоришь, ты продал свой бизнес. Так вот, это наш бизнес.
Он отлично знал, что Экклстоун выручил уже больше 2 миллиардов долларов, и с нетерпением ждал от Кирша еще миллиард.
Немецкий медиамагнат оказался в ловушке. Заполучив долю EM.TV, он стал владельцем половины акций «Формулы-1», но вынужден был купить у Экклстоуна еще 25 % за миллиард, поскольку недальновидный Хаффа взял на себя такое обязательство. Киршу, разумеется, не хотелось платить, однако Экклстоун объяснил ему, что отказ обойдется куда дороже.
В сущности, Экклстоун вел игру в покер. Заплатив ФИА 60 миллионов долларов за столетнее пользование правами на «Формулу-1», он отказывался перечислять остальные 300 миллионов, пока не получит миллиард от Кирша. После неожиданно жаркого спора Мосли заподозрил, что его партнер «водит нас за нос и, того и гляди, не сдержит слово и не заплатит 300 миллионов, чем сильно меня расстроит». Опасаясь худшего, Мосли в феврале 2001 года обратился к Гордону Поллоку – известному лондонскому адвокату и знатоку коммерческого права – с вопросом, может ли ФИА оспорить право Экклстоуна на «Формулу-1» и все связанные с ней товарные знаки.
– Не стоит вам с этим связываться, – сказал Поллок. – В аналогичной ситуации стороны как-то провели в суде в общей сложности сто девятнадцать дней – и это были только предварительные слушания. В итоге они, разумеется, пришли к соглашению. Нет смысла долгие годы судиться с Берни, тем более что дело вам не выиграть.
Мосли нужно было как-то разорвать порочный круг.
Экклстоун давил на Кирша. Согласно заключенным контрактам, если Экклстоун не выплатит Мосли 300 миллионов долларов, все приобретенные Киршем права истекут в 2010 году. У немца имелось много разных активов, в том числе права на телетрансляции чемпионата мира по футболу, однако, если инвестиции в «Формулу-1» не вернутся, его империю ждало неминуемое банкротство. Киршу требовалось выручить миллиард долларов за счет размещения акций своей компании, но для этого Экклстоун должен был сначала подписать документы о столетней аренде прав.
Мосли хотел, чтобы Кирш надавил на Экклстоуна, поэтому он отправился в Турин на встречу с Паоло Кантареллой – реанимировать план «Фиата» отделиться и создать свой чемпионат. В октябре 2000 года Кантарелла от лица пяти автопроизводителей предлагал выкупить у Экклстоуна «значительную долю» «Формулы-1». По их поручению в январе 2001 года представитель банка «Голдман Сакс» встречался с Маллинсом в Париже и изложил тому подробный план приобретения «Формулы-1», однако переговоры быстро застопорились.
– Вы не хотите повторить свое предложение? – спросил Мосли.
– Мы займемся «Формулой-1» после 2010 года, – ответил итальянец.
4 апреля Кантарелла официально объявил о создании альтернативной «Формуле-1» группы команд. Через несколько дней его поддержало руководство «Рено», BMW и «Мерседеса». К ним присоединился директор новой команды «Ягуар». «Появление конкурентов отвлечет внимание Берни», – подумал Мосли, а Экклстоун, узнав о случившемся, обвинил его в «вымогательстве».
– Заплати до 21 апреля, – ответил Мосли, – иначе мы договоримся с кем-нибудь другим.
Потом он занялся Киршем.
– Если столетняя аренда не состоится, ты рискуешь все потерять, – сказал ему Мосли.
Немец согласился немедленно перечислить миллиард долларов, после чего Экклстоун все же нехотя подписал документы по столетней аренде, притом что сам он выложил только четверть от необходимых 300 миллионов – на остальное пошли деньги Кирша. Заключив в общей сложности семь разных договоров, Кирш с Экклстоуном перечислили ФИА 300 миллионов. Тогда Мосли заявил:
– Я требую выплатить проценты за просрочку. Это еще 13 миллионов 600 тысяч.
21 апреля 2001 года все документы были готовы. «Формула-уан менеджмент» соглашалась ежегодно перечислять ФИА 12 миллионов долларов на управленческие расходы. В день подписания у Экклстоуна ни с того ни с сего сдали нервы. Он безостановочно названивал Стивену Маллинсу, пока тот не сообщил, что миллиард долларов благополучно перечислен на счет трастовой компании. Без всякого размещения акций Экклстоун заработал больше 3 миллиардов и по-прежнему сохранял контроль над компанией, владея всего лишь ее четвертью.
Миллиард Кирша оказался бомбой замедленного действия, но об этом пока никто не знал. В последний момент он взял ссуду сразу у трех банков. Больше всех ему одолжил мюнхенский «Байерише ландесбанк», председатель совета директоров которого был приятелем Кирша и премьер-министром Баварии. Он одобрил ссуду, а взамен договорился с Киршем, что его телекомпании поддержат правящую в Баварии партию консерваторов на ближайших выборах. Поразительно, но в спешке банк не стал посылать в Лондон своих сотрудников и проверять состояние дел в «Формуле-1». В «Байерише ландесбанк» решили, что консультанты EM.TV уже провели все необходимые проверки. Они не знали о существовании «пункта о дивидендах», согласно которому Кирш мог лишиться всех доходов (а значит, и возможности выплачивать проценты – не говоря уже о самой ссуде). Кроме того, этот пункт сильно ограничивал его контроль над «Формулой-1». У Кирша было 75 % акций, однако единоличным владельцем бизнеса оставался Экклстоун, и он же забирал себе все доходы.
Узнав о пятой по счету крупной финансовой операции Экклстоуна, Лука Монтеземоло вышел из себя. Впоследствии он указывал, что именно в этот момент «по-настоящему сцепился с Берни». Шесть дней спустя Экклстоун сидел у себя в моторхоуме в Монако. Посреди гонки он поехал на вертолетную площадку и улетел из Ниццы в Лондон, пропустив победный финиш Шумахера на «феррари». Монтеземоло был доволен выступлением команды, но по-прежнему зол на Берни. Они с Кантареллой потребовали отдать командам все доходы от телетрансляций, рекламы и прочих услуг для зрителей, почти 70 % которых Экклстоун забирал себе.
Когда пыль осела, Экклстоун заметил:
– Паоло Кантарелла мечтает заполучить «Формулу-1».
«Королевские автогонки» приносили автопроизводителям немалую пользу. «Мерседес», «Фиат», BMW, «Тойота», «Форд» и «Рено» рекламировали с ее помощью свою продукцию в России, Китае, Индии, Бразилии и на других растущих рынках. Вернувшись в «Формулу-1», компания «Рено» продала к 2010 году на 2 миллиона машин больше. «Тойота» с «Хондой» готовились выставить свои команды и потратить крупные суммы на телевизионную рекламу.
– Начинается новая эра, – заявил Экклстоуну Монтеземоло. – Твои дела идут хорошо, но этот бизнес принадлежит и нам тоже. Мы актеры, а если нет актеров, то нет и шоу.
Экклстоун презрительно усмехнулся. Театр ведь не принадлежит актерам. Однако Монтеземоло уверял, что его группа обойдется без Экклстоуна и сумеет напрямую договориться с банками, автодромами и телекомпаниями. Он требовал отдать командам все деньги, которые шли Экклстоуну на погашение облигаций. Группа Монтеземоло хотела заполучить все доходы, но готова была удовлетвориться 85 % ежегодных поступлений, которые составляли 700 миллионов долларов.
Ожидая, что Экклстоун откажется, Кантарелла обратился к Гордону Дайаллу из «Голдман Сакс». Он задумал организовать в 2007 году «Гран-при чемпионат мира» (ГПЧМ) по истечении «Договора согласия». Однако многие автопроизводители сомневались, что трудности раскола вообще преодолимы. На поддержку ФИА можно не рассчитывать, связанные контрактами автодромы не позволят проводить у себя гонки, телекомпании тоже имеют обязательства перед Экклстоуном, а в интересе спонсоров полной уверенности нет. И все же, несмотря на все преграды, их объединяла нелюбовь к Киршу.
Монтеземоло во всем подражал Энцо Феррари: он редко приезжал на гонки, а все встречи назначал у себя в Маранелло. Тем не менее в ноябре 2001 года он полетел в Женеву и выступил на первом собрании ГПЧМ с речью, в которой превозносил свои уникальные познания в сфере новых рекламных технологий, привлечения спонсоров и глобального маркетинга. Монтеземоло заявил, что блестяще справился с проведением в Италии чемпионата мира по футболу 1990 года и благодаря ему ГПЧМ уничтожит Кирша. Вести из Женевы Экклстоуна не тревожили. Он выпятил грудь, словно боксер, и заявил: «Эти тупицы и десять шиллингов вместе не заработают». Он собирался раскрыть их блеф, однако события развивались слишком стремительно.
Перед самым Рождеством «Дойче банк» объявил, что империя Кирша больше не кредитоспособна. В феврале 2002 года представитель банков, выдавших Киршу ссуду на 1,5 миллиарда («Байерише ландесбанк», «Джей-Пи-Морган» и «Леман бразерс»), предложил Кантарелле и ГПЧМ купить принадлежавшие Киршу 75 % акций «Формулы-1». Кантарелла упустил эту возможность, чему Экклстоун ничуть не удивился. Как итальянец ни хорохорился, он собирался управлять «Фиатом», а не гоночной серией.
Отказ Кантареллы не помешал Монтеземоло обрушиться на Экклстоуна за то, что «Формула-1» в четвертый раз за три года сменила владельца. В действительности же Экклстоун нервничал. Он понял: искать финансирование у банков «вроде бы отличная идея, только она не работает». Без компетентных консультантов дела пришли в полный беспорядок. Он «принимал все решения на ходу» и гордился этим, но опасался, что его мало кто понимает. Экклстоун публично обвинял в продаже акций свои же трастовые компании. «В этих акциях частичка моей жизни, а теперь я ее потерял», – жаловался он, рассчитывая угомонить критиков. По его мнению, виноват во всем был Стивен Маллинс.
Долги Кирша составили 1,8 миллиарда долларов, что привело к политическому кризису в Баварии. Видя, какие трудности испытывает «Байерише ландесбанк», Экклстоун решил: вот она, отличная возможность выкупить «Формулу-1» по дешевке.
– Если «Формула-1» достанется банкам, то они мигом ее разорят, – говорил он Брайану Пауэрсу.
К счастью, представитель баварского банка Томас Фишер оказался человеком, с которым вполне можно иметь дело. Экклстоун отметил, что тот, как бывший боксер, «смотрится уверенно и держит удар», а также обладает невероятным самомнением. Экклстоун несколько раз приглашал его на гонки, где немца водили по паддоку, а он при встрече со знаменитостями хвастливо поддергивал подтяжки.
– Я новый председатель, – заявлял Фишер и добавлял, кивая на Экклстоуна: – А это мой исполнительный директор.
Вникая в трудности управления «Формулой-1», немец понемногу приходил в замешательство, что очень радовало Экклстоуна. Вернувшись в Мюнхен, Фишер объявил: банку нужно как можно быстрее продать акции. Экклстоун предложил 600 миллионов долларов и рассчитывал на согласие Фишера, поскольку больше никто не даст. Сорокатрехлетний Герхард Грибковски, работавший в банке специалистом по управлению рисками, был в ужасе. Он объяснял Фишеру:
– Глупо так продавать. Предложения будут либо смешные, либо совсем нереальные.
К разочарованию Экклстоуна, в марте 2003 года Грибковски добился отстранения Фишера. Хуже того, журналистам он заявил:
– «Формула-1» принадлежит банку, и он не планирует продавать свою долю.
Экклстоун попросил Пауэрса слетать в Мюнхен и договориться о покупке акций, но ничего не вышло. «Мюнхенская мафия взяла верх», – сообщил Пауэрс.
– Посмотрю-ка я на этого парня и раскрою ему глаза на жизнь, – бросил Экклстоун в разговоре со своим юристом Сашей Вудвард-Хилл.
На следующий день он позвонил Грибковски:
– Это Берни. Ничего тебе не принадлежит. Хочешь поговорить – приезжай в Лондон.
Как вспоминал сам Грибковски, их первая встреча на Принсес-Гейт «прошла напряженно». Усевшись на диван в кабинете Экклстоуна, он объяснил, что располагает пакетом в 75 % акций.
– А вы, – заявил он хозяину кабинета, – просто исполнительный директор, действующий в интересах акционеров.
Экклстоун улыбнулся и ни с того ни с сего вдруг стал прощаться. Своим сотрудникам он говорил: «Я ему показал правду жизни». Грибковски понял: война с Экклстоуном будет кровавой.
– Нужно избегать полномасштабной битвы, – доложил он начальству в Мюнхене.
В действительности же Грибковски только подбирался к тщательно выстроенному лабиринту коммерческих фирм Экклстоуна. Принадлежащая семье Экклстоунов трастовая компания «Бамбино» владела всего 25 % «Формулы-1», однако она контролировала целую сеть других фирм. Грибковски помнил, что говорил Экклстоун: «Без санкции “Бамбино” эти компании и пальцем шевельнуть не могут». Правда, о своей уникальной способности сооружать все новые и новые барьеры, преграждая входы и выходы из лабиринта, глава «Формулы-1» не упомянул. Как пошутил однажды Мартин Брандл, «Берни привязывает к акциям ниточки, продает их, а потом утягивает обратно».
Дальше Экклстоун воспользовался абсолютной беспомощностью банка и нанес следующий удар: «Банк получил долю в предприятии, которое ему совершенно не нужно, и теперь пытается выпутаться из него, сократив потери. Если бы они проверили все как полагается, прежде чем давать Киршу деньги, то поняли бы: акционерное соглашение сформулировано таким образом, что без разрешения «Бамбино» банк и шевельнуться не может».
Ключевой фигурой в плане Экклстоуна был Стивен Маллинс – он был членом правления «Бамбино» и сидел в кабинете на Принсес-Гейт. Втайне от банка Маллинс предложил сделать так, чтобы в правление «Формула-уан администрейшн» начиная с 2002 года входили лишь трое директоров: сам Маллинс – от «Бамбино»; Экклстоун – как исполнительный директор ФОА и один представитель трех банков. Империя Кирша рухнула в апреле 2002 года, и в суматохе Грибковски упустил этот важный момент. В сентябре 2002 года Экклстоун с Маллинсом «одобрили» предложение. Банки навеки оказались в меньшинстве с одним голосом против двух: Экклстоуна и Маллинса.
Грибковски понял, что Экклстоун провернул очень ловкий маневр: владелец 25 % акций контролировал «Формулу-1», по сути, в одиночку. Тогда немец связался со своими американскими товарищами по несчастью (оба банка одолжили Киршу гораздо меньше, чем баварцы) и объяснил: нужно забрать у Экклстоуна компании ФОА и ФОХ – в противном случае всем трем банкам не видать своих денег. К его удивлению, американцы отказались открыто выступать против Экклстоуна. Они не хотели проиграть суд и потерять лицо, а вместо этого предлагали сотрудничать. Видя разлад в стане банкиров, Экклстоун с удвоенной энергией стал воплощать в жизнь свой план: как можно больше все запутать. Он позвонил американцам и стал отрицать слова Грибковски. Он угрожал развалить «Формулу-1» и перебраться в чуть более скромную серию GP2, а также упомянул, что планирует рефинансировать свой бизнес и лишить банки всех активов. Как подчеркивал Экклстоун, это именно они не изучили контракты должным образом и поэтому утратили контроль над своими неразумными инвестициями, за которые «Бамбино» даже дивидендов выплачивать не собирается. Угрозы производителей уйти в альтернативный чемпионат ГПЧМ придали его словам еще большую убедительность. И наконец, последний штрих: Экклстоун сделал вид, будто от него ничего не зависит. Он, мол, не контролирует «Бамбино». Грибковски должен жаловаться именно им – а для этого нужно появляться на заседаниях правления «Формула-уан менеджмент». Про себя Экклстоун с улыбкой отметил, что Стивен Маллинс – идеальное средство от недовольных банков.
– Этот Маллинс просто кретин, – жаловался ему Грибковски по телефону. – Несговорчивый, вечно все оборачивает себе на пользу.
Экклстоун знал, что для Маллинса справиться с Грибковски – дело чести, но на словах сочувствовал немцу:
– Да, я и сам Маллинса терпеть не могу. Увы, я не в силах допустить вас к управлению.
Поддерживая дружеские отношения с Грибковски, Экклстоун немного успокаивал немца. Тот злился, что «Формула-1» по-прежнему остается в руках Экклстоуна. Брайан Пауэрс и Робин Сондерс снова попробовали выкупить долю банков, но Грибковски счел их предложение смехотворным:
– Это грабеж. Я хочу вернуть все вложенные средства.
Несмотря на разногласия, Грибковски по приглашению Экклстоуна летал на гонки в Стамбул и Шанхай, а потом и на другие этапы. Если крепко кого-то обнять, он теряет способность сражаться – а уж Экклстоун отлично умел нравиться тем, кому надо. Приобняв немца, он прогуливался с ним по паддоку и тихо отпускал крайне смелые замечания по поводу Фрэнка Уильямса, Денниса, Монтеземоло, Мосли, спонсоров и пилотов. Глава «Формулы-1» рассчитывал, что немец оценит его способность лавировать между интересами участников и всегда быть в курсе происходящего.
Постепенно Грибковски смягчился, стал говорить о примирении и сотрудничестве на благо «королевских автогонок», а Экклстоун всячески его в этом поддерживал. Для него помириться означало признать свою слабость. К тому же, проводя столько времени с банкиром, Экклстоун рассчитывал, что владельцы команд смирятся с текущим положением вещей. Впрочем, даже если команды не купятся на его дружелюбные разговоры с немцем, Грибковски должен оставаться на его стороне – и тут как нельзя кстати были «повстанцы» из ГПЧМ, которые грозили уничтожить «королевские автогонки». «Формула-1» вступала в эпоху невиданных потрясений.
Хотя Лука Монтеземоло поддерживал восставших, судьба его команды зависела от «Формулы-1». После победы Михаэля Шумахера в 2002 году было продано четыреста «феррари» особой серии за 600 тысяч долларов каждая на общую сумму 240 миллионов долларов, что принесло компании немалый доход. Сам Монтеземоло получил премию в 19 миллионов долларов. Чтобы не снижать победного темпа, он выделил команде на 2003 год 295 миллионов долларов. Для сравнения: бюджет «Минарди» составил 27 миллионов – примерно столько «Феррари» тратила в 1990 году. Главные противники – Патрик Хед из «Уильямса» и Эдриан Ньюи из «Макларена» – не желали уступать в финансовой гонке, однако они оказались не готовы к трюкам итальянцев, способных на все ради победы.
В 2001 году «Феррари» заключила с «Бриджстоун» контракт на производство шин лучшего качества, чем те, что «Мишлен» поставлял их конкурентам. Кроме того, компания наняла две сотни специалистов для разработки компьютерных программ, которые будут контролировать машину от начала и до конца гонки. Рон Деннис не отставал – у него работали 120 программистов. У «Уильямса» был новый двигатель BMW, но неудачная конструкция корпуса, и он остался далеко позади. Сведись их соперничество лишь к технологиям и изобретательности разработчиков, Монтеземоло вполне мог бы объединить команды в борьбе с Экклстоуном. Его подвела самонадеянность.
В мае на Гран-при Австрии второй пилот «Феррари» Рубенс Баррикелло получил указание на последнем круге пропустить Шумахера, чтобы тот выиграл гонку. Когда недовольный этим решением немец во время прямой трансляции церемонии награждения вручил кубок своему товарищу по команде, трибуны засвистели еще громче. Болельщики возмущались, что «это уже ни в какие ворота», а Стирлинг Мосс назвал произошедшее «имиджевой катастрофой». Экклстоун, как обычно, уехал с автодрома задолго до финиша, а впоследствии заявил: «Случившееся на церемонии награждения – полнейшая глупость».
Мосли оштрафовал «Феррари» на миллион долларов, но Монтезомоло это не испугало. Шумахер шел на рекорд – одиннадцать побед в сезоне, – однако в сентябре вляпался в новую историю. На финишной прямой гонки в Индианаполисе немец пропустил на первое место Баррикелло. Телевизионные рейтинги резко упали, ушли несколько спонсоров – в их числе «Оранж» и «Дойче пост». «Гегемония “Феррари” вредит “Формуле-1”», – жаловался Экклстоун.
«Королевские автогонки» охватил кризис. В отчаянной попытке смягчить удар Экклстоун объявил:
– Зрителям кажется, будто бы исход предрешен. Это никому не нравится. Если бы Михаэль с Рубенсом бились на трассе по-настоящему, никто не утверждал бы, что гонки стали скучными.
Экклстоун старался спасти «Формулу-1». Зрители хотели, как в былые времена, видеть захватывающее зрелище, но не желали катастроф со смертельным исходом. «По-моему, необдуманный риск гонку не украшает, – говорил Экклстоун. – Я ни за что не поверю, что люди специально ходят смотреть на аварии. Этот как в цирке. Никто не хочет, чтобы гимнаст сорвался, но если это все же случится, то все жалеют, что пропустили представление. Никто не мечтает, чтобы он сорвался… Сейчас аварий столько же, сколько было раньше, но постепенно их становится меньше. Это хорошо».

Мосли добился серьезного прогресса в вопросах безопасности, однако его очень огорчала общая ситуация. «Феррари» мухлевала с результатами, но это еще полбеды. Сотни специалистов во всех командах бились над шинами, коробками передач, тормозами и электроникой – и все ради того, чтобы после выматывающей двухчасовой гонки на скорости под 200 миль в час обойти противника на одну десятую секунды. Невероятно: команды тратили на мизерное увеличение скорости 200 миллионов долларов в год, тогда как за 20 тысяч машина проехала бы круг на 10 секунд быстрее – но с нарушением технического регламента. Мосли боялся, что если не ограничить расходы автопроизводителей, то новые команды окажутся в заведомо проигрышном положении и «Формула-1» уже никогда не станет прежней. Ни с кем толком не посоветовавшись, он вдруг изменил правила: усложнил внедрение новейших технологий и ввел ограничение по числу двигателей и комплектов резины на команду.
– Я сорок лет в автоспорте и всегда ставил новый двигатель накануне гонки, – возмущался Фрэнк Уильямс.
– Что ж, придется привыкать, – ответил Мосли, которого раздражали воспоминания о перемазанных маслом механиках и алюминиевых корпусах на заклепках.
Уильямс знал, что его поддержат автопроизводители. Они хотели ехать быстрее и выигрывать. Монтеземоло возмущался нововведениями громче всех, поскольку новейшие технологии в «Формуле-1» стимулировали продажи суперкаров «Феррари». Он объяснял Мосли:
– Без новых разработок в «Феррари» упадут продажи, а команда «Формулы-1» живет именно с них.
Поддерживал недовольных и Рон Деннис, которому «Мерседес» выделил фактически неограниченный бюджет.
– Ты же просто плюешь на «Договор согласия», – говорил он Мосли.
Президент ФИА попытался успокоить недовольных, однако Деннис и Уильямс заявили, что ему нельзя доверять. «Мы тратим миллионы, а Макс взял и спустил все в унитаз», – возмущался Деннис.
В 2002 году ставки выросли. В «Формулу-1» пришла «Тойота». Крупнейший мировой автопроизводитель выделил солидный бюджет и рассчитывал выиграть чемпионат. На встрече руководства команд в «Хилтоне» возле аэропорта Хитроу англичанина Джона Хауэтта приветствовал лично Экклстоун.
Прошла всего пара минут, и Хауэтт ужаснулся царящему на встрече хаосу. Шести пунктам повестки дня было посвящено в общей сложности две фразы. Экклстоун вел себя «неконструктивно, хотя и мило». Он постоянно пытался отвлечь внимание собравшихся спорами об издержках и различных операциях. Через два часа Хауэтт вышел с этого бессмысленного собрания в полной уверенности, что «Берни поздоровался, а затем сделал все, чтобы я чувствовал себя неловко».
К концу года «Тойота» набрала всего два очка, тогда как «Феррари» – 221. Чтобы улучшить результаты, Хауэтт планировал потратить в следующем году 250 миллионов долларов. Бюджет «Феррари» официально вырос до 302 миллионов, хотя кое-кто считал, что в действительности он еще больше. Экклстоун поражался, почему команды не хотят увеличить число этапов (вполне можно было проводить порядка тридцати гонок каждый год) – и при этом тратят все больше и требуют больше денег.
Доходы поступали в «Формула-уан менеджмент» из различных источников. Гран-при Канады, Венгрии, Малайзии и Австрии были крупнейшими спортивными событиями в этих странах, и власти там платили до 30 миллионов долларов. Гонка в Мельбурне стоила организаторам 60 миллионов, однако туда съезжалось 440 тысяч зрителей, что покрывало все убытки. ФОМ обеспечивала безукоризненную работу «труппы» все три дня «гастролей» – сюда входила трансляция, кубки, обслуживание зрителей, реклама и собственно гонка – и получала за это около 35 миллионов долларов при средних расходах порядка 19 миллионов (в Европе они были существенно ниже, чем на других континентах).
Основную прибыль «Формуле-1» обеспечивали телевизионные контракты. Гонки транслировались в прямом эфире на 125 стран. «Королевские автогонки» приносили порядка 700 миллионов долларов в год – из них 400 миллионов поступали от телевидения и владельцев трасс. Деньги распределялись между командами по скользящей шкале. Всего они получали 47 % доходов от телевидения и еще порядка 35 миллионов долларов призовых – примерно 23 % всей прибыли, если считать «Оллспорт». Большая часть прибыли приходилась на долю Экклстоуна, поскольку основные расходы лежали на устроителях и командах. Он получал 77 % всех поступлений, и теоретически три четверти их полагалось бы отдавать трем банкам. Тем не менее Экклстоун – вернее, трастовая компания «Бамбино» – забирал все 500 миллионов с лишним. Неудивительно, что у него образовалось много завистников, которые распространяли, например, такой анекдот: однажды Экклстоун прилетел на очередную гонку, но тут выяснилось, что жена забыла положить ему в чемодан трусы. Вместо того чтобы купить трусы в ближайшем магазине, он отправил за ними в Англию свой «Лирджет». Противники подхватили эту выдумку, которая подчеркивала колоссальное богатство Экклстоуна. Особенно усердствовал Монтеземоло, хотя точных цифр он не знал.
– Берни, мы мало получаем за телеправа, – брюзжал итальянец. – Ты и так очень много заработал. Это слишком большой кусок – у тебя будет несварение желудка.
Экклстоун не реагировал, зная, что легко собьет с итальянца всю спесь. Он размышлял, как прервать гегемонию «Феррари» и постоянные победы Шумахера.
Прежде всего Экклстоун заботился о привлекательности «шоу». Ему нужно было больше борьбы, больше обгонов и больше пилотов, которые думали бы о зрителях. Желая охватить весь мир, он подписал контракты на постройку автодромов в Бахрейне и Шанхае. На очереди была трасса неподалеку от Стамбула. ФОМ будет получать с них по 30 миллионов с лишним, притом что большая часть расходов ляжет на организаторов гонки.
Отдельно оплачивался вылет шести «Боингов-747» (три с оборудованием для трансляций и еще три – для команд) за пределы Европы. Экклстоун отрицал, что состоит в доле с конструктором всех новых автодромов Германом Тильке. «За гинеями[24] не охочусь», – повторял он старую поговорку с Уоррен-стрит.
Проникновение на мировые рынки не могло не радовать команды и спонсоров. Монтеземоло восхищался достижениями Экклстоуна, однако мечтал о большем. Он знал, что иногда глава «Формулы-1» награждает друзей особыми подарками.
В 2002 году Экклстоун в знак дружбы подарил Флавио Бриаторе права на трансляции в Испании, от которых отказались сами испанцы. Бриаторе воспользовался даром сполна: он пригласил в «Рено» (французский концерн к тому моменту купил «Бенеттон» вместе с самим Флавио) испанского пилота Фернандо Алонсо и предоставил своей команде льготные условия размещения рекламных роликов с Алонсо в ходе трансляции Гран-при Испании. Мало того, Экклстоун организовал в помощь своему другу еще и дополнительную гонку в Валенсии.
С другой стороны, уход команды Алена Проста обрушил рейтинги во Франции (впрочем, Монтеземоло это не интересовало). Канал TF1 выплатил Экклстоуну 13,2 миллиона долларов вместо 25,9 миллиона в прошлом году. Мало того, в декабре 2002 года рухнуло цифровое телевидение. Экклстоун потерял на этом по меньшей мере 50 миллионов фунтов, а также не досчитался 105 миллионов долларов от «Канал-плюс» и Кирша, в связи с чем пришлось уволить двести сотрудников.
– Не понимаю, почему никто не хочет платить сколько просят? – искренне недоумевал Экклстоун. – Поверить не могу, что платное телевидение провалилось. Ума не приложу, как так вышло!
Все эти трудности не волновали Монтеземоло. Он знал одно: после успехов Шумахера телерейтинги в Германии взлетели до небес и «Ай-ти-ви» вела переговоры о пятилетнем контракте до 2010 года на сумму 130 миллионов фунтов. Вся прибыль доставалась Экклстоуну (теоретически еще и банкам), тогда как команды получали от ФОА по 400 тысяч долларов за участие во всех гонках